и куда более решительным голосом твердо продолжил:
– Короче говоря… в общем… ну… только обещай мне, пожалуйста, что простишь меня!
Так, пусть и не сразу с бесконечным заиканием и многочисленными паузами, в ходе которых Фаринтош подкреплял свой дух кларетом, состоялось признание, которого дожидался Берджесс. Филли, хоть его голос многократно прерывался от всхлипываний и от шмыганья носом и вообще больше напоминал блеянье, все же не поддался соблазну как-то смягчить или преуменьшить свою неприглядную роль, чему возможно способствовало присутствие нового дворецкого, незаметно вернувшегося и скромно стоящего в стороне.
Единственное отклонение от истины, которое решился произнести Корнишон, заключалось в том, что, оказывается, он собирался когда-нибудь в будущем, когда твердо встанет на ноги (к этому моменту Фаринтоша от кларета уже пошатывало, и язык его заметно заплетался), то есть обзаведется собственными средствами, приобрести настоящие опалы и вернуть таким образом матери долг, о котором она даже не догадывалась. Вот так. Долгосрочный заем, а вовсе никакая не кража. Вероятно, Фаринтош и сам верил в тот момент, что говорит правду. Но Берджесса куда больше интересовала реакция его матери. Миссис Фаринтош сначала не поверила сыну, решив, что он шутит. И только когда тот стал настаивать на том, что им придется принести извинения Эвансу, поняла, насколько все серьезно. Шок был велик. Его не смягчили даже заверения, что «все вышло непонятно как, само собой», что ее сын потерял голову, потому что один стыд оказался сильнее другого. Но к чести миссис Фаринтош ее мысли довольно быстро обратились от отпрыска к тому, кому была причинена обида. Оскорбление следовало искупить немедленно. Как и смыть позор с собственного имени. То, что она это осознавала, свидетельствовало, что ее стремление расти во всех смыслах и направлениях не прошло впустую. Миссис Фаринтош извинилась перед мистером Крейцером за то, что ужин по-видимому придется перенести, затащила спотыкающегося Филли вместе с собою в коляску и поехала к Эвансу.
Как только мать с сыном отбыли, Крейцер, растроганный картиной семейного примирения, в особенности тем, что турбулентность, возникшая в его ходе, не затронула его самого, подошел к Берджессу и с нескрываемой сердечностью поблагодарил его и пообещал никогда больше не поступать хоть сколько-нибудь дурно. На что третий дворецкий заверил его, что от всей души будет рад помочь ему в этом, поскольку намерен, по крайней мере, в первое время приглядывать за ним.
Свидетелей тому, что произошло в доме Эванса, нет. То есть таких, кто мог бы рассказать, но через некоторое время Берджесс с удовлетворением узнал, что первый дворецкий вновь поступил в услужение миссис Фаринтош, а ее сын, наоборот, покинул родительский дом, дабы Эвансу было спокойнее исполнять свой долг. Миссис Фаринтош согласилась с таким решением Филли и посодействовала тому, чтобы он получил неплохое место. Берджесс так же слышал, что перемены пошли Фаринтошу во благо.
* * * * *
Но самое удивительное, как рассказывал Берджесс, ему пришлось наблюдать, когда вся эта история уже закончилась. Однажды, примерно через месяц он прогуливался в погожий денек по городу и, бросив взгляд в открытую дверь какого-то кафе, увидел Фаринтоша, пьющего кофе в компании… с Армитеджем! Не стесняясь присутствия Перси, Берджесс едва ли не за шиворот вытащил Филли из-за столика и выгнал на улицу для разговора. Он хотел знать, что это, черт возьми, значит.
– Представляете, после всего, что случилось, они снова сделались приятелями! – подвел итог своему рассказу Берджесс. – Армитедж, видите ли, все ему объяснил. Во всем виноват, конечно, коварный ювелир. Он, дескать, обманул их обоих, а Армитедж – наивная душа – точно так же, как и Фаринтош полагал, что будут заменены лишь два камня.
– Как же он объяснил Фаринтошу размер своего вознаграждения? – удивился я. – Ведь его куш, как я понимаю, не вписывается даже в приблизительные расчеты.
– Запросто. Сказал, что никакой это не куш, и что он получил эти деньги от отца.
– Странное дело. Когда я разговаривал с Фаринтошем, он меня заверил, что порвал с Армитеджем навсегда. И мне показалось, что он говорил искренне.
– Вам не показалось, так и есть, – подтвердил Берджесс. – Дело в том, что я после того, как увидел их вместе, решил поглядывать за ними. Из опасений, как бы сына вновь не склонили поиграть с безделушкой матери. Но скоро их дружбе и впрямь пришел конец. Ссора вышла крупная, говорят, едва до смертоубийства не дошло, так Фаринтош рвался задать взбучку приятелю.
– Что же произошло?
– Я навел справки. Оказывается, Армитедж соблазнил одну девицу, ну и…в общем, грязно с нею обошелся. Фаринтош вскипел и… короче говоря, на сей раз разрыв вышел окончательный. Армитедж вскоре после этого исчез из Рединга.
– Любопытный малый этот Фаринтош. Гнусность в отношении себя он проглотил, а за другого решил вступиться. Может, она была его невестой?
– Нет, – уверенно отверг Берджесс мое предположение. – Она из простых. Семья бедная, а миссис Фаринтош с ее мечтами скорее простит сыну повторную кражу тиары, чем такой брак. Да и закончилось все давно, а Фаринтош по-прежнему холостяк.
– И что с этой девицей?
– Не знаю. Она работала на почте, но была вынуждена уйти. Слухи в таких тесных местечках, как Рединг…, – Берджесс с кислой усмешкой покачал головой. – В общем, мне неизвестно, что с нею стало.
Закончив свой рассказ, он поинтересовался, что заставило меня заняться этим делом. Я все еще находился под довольно таки противоречивым впечатлением от услышанной истории. Разумеется, мне, как полицейскому, претила тактика, согласно которой никто не понес реального наказания за столь серьезное преступление. Поэтому без обиняков, но и не раскрывая подробностей, я дал понять Берджессу, что, если мои предположения по другому делу подтвердятся, история с тиарой Фаринтош станет наглядным примером того, как одно преступление, вследствие излишней снисходительности привело очень скоро к другому, более тяжкому. Я понимал, что он был вынужден действовать, прежде всего, в интересах своего клиента. Это только лишний раз подтверждало однобокость, если не сказать порочность применения частной инициативы в деле криминальных расследований. Даже он, еще в недавнем прошлом полицейский, успел перенять это мировоззрение, превратиться в кого-то вроде адвоката, чего уж говорить о личностях вроде Холмса, куда менее профессиональных и принципиальных!
Правда, справедливости ради следует добавить, что после истории с обесчещенной особой Берджесс попытался-таки ухватить Армитеджа, что называется, за жабры. Но не тут-то было. Оказалось, что без помощи Фаринтоша не обойтись, и вновь все уперлось в пресловутую дружбу, вернее в обязательства, остающиеся, в представлении Корнишона, даже (или тем более) после ее смерти. Согласно им, негодяя можно изгнать или даже убить, но только не привлечь к суду. Тем самым дружбе этой пусть и неосознанно все еще предавалось весьма преувеличенное значение.
К тому же Фаринтош, по его представлению, отбывал что-то вроде исправительного срока за собственные недавние прегрешения, и ему показалось, что выдать в той ситуации Перси все равно что, попытаться смыть грязь с себя не на землю, а на такое же грешное человеческое тело. Какое бы нутро под ним ни скрывалось, Филли полагал это ниже собственного достоинства. Раскаяние в тот момент дарило остроту свежего впечатления, не мудрено, что Фаринтош упивался им. Попутчики ему были не нужны, а для понимания, что столь своеобразным благородством он прикрывает по-настоящему опасного негодяя, требовались еще и мозги, которых у него не было. Раскаяние очищает душу, но не дарит ума тем, кого прозвали Корнишонами. Так что Армитеджу удалось выкрутиться и на сей раз. Утешением служил лишь тот факт, что теперь-то он исчез из жизни Филли навсегда. Даже когда через год вернулся в Рединг с красавицей женой, с которой только что вступил в брак.
– Вам случалось видеть миссис Армитедж? – поинтересовался я у Берджесса.
– Не часто. Она мало где появлялась. Мне показалось, что она была куда более закрытым человеком, чем ее
