знаю.
– Не представляю, что бы я делала, если бы с тобой что-нибудь случилось. Ты дрожишь, Нина.
– Да, я дрожу и ничего не могу с собой поделать.
– Тебе холодно, милая? Я могу включить отопление.
– Нет, не надо. – Я дрожу от страха, а не от холода.
– Почему бы тебе не переночевать сегодня в моей комнате? – предлагает мама и заботливо смотрит на меня. – Что скажешь?
Киваю, беру подушку со своей узкой кровати и иду в мамину комнату, где мы – притом что мне тридцать восемь и я уже вполне взрослая – ложимся на двуспальной кровати, как делали, когда я была маленькой и мне снились кошмары.
Мама спит, а я не сплю.
На следующее утро, когда я захожу на кухню, чтобы собраться на работу, мама уже накрывает на стол.
– Ты должна что-то съесть, Нина, – говорит она мне, когда я пытаюсь увильнуть от завтрака.
– Не могу, мама. Я не голодна, – говорю я, наливая себе кофе.
Руки дрожат, как и накануне, и от мамы это не укрывается.
– Посмотри на себя, Нина. Посмотри на свои руки. Ты нездорова. Почему бы тебе не остаться сегодня дома и не отдохнуть?
– Не могу. Мне нужно работать, – говорю я, хотя от одной мысли о школе, где я могу столкнуться с Лили, мне становится физически плохо. Перед глазами то и дело возникает одна и та же сцена: Кристиан в окне машины тянет руки к пакету с окровавленной одеждой.
Ухожу, а мама садится к большому панорамному окну. На улице еще темно, и она отчетливо видна в освещенном прямоугольнике. Как она справится без меня? А вдруг с ней что-то случится, пока меня не будет?
Слежу за мамой, мысленно прошу ее отойти от окна и в то же время думаю о том, что случилось прошлым вечером.
Выезжаю на улицу задним ходом и не замечаю другую машину. Слышу автомобильный гудок и машинально вдавливаю в пол педаль тормоза. Я не вижу эту машину, но вижу, как мама в ужасе вскидывает руку ко рту, когда проносящийся по улице автомобиль на скорости 50 или 60 километров в час (слишком быстро для жилого квартала) едва не врезается в меня.
И виновата была бы я. Я должна была уступить дорогу, несмотря на то что тот автомобиль превысил скорость. Сердце бешено колотится. Меня бьет дрожь. Жду, пока машина проедет, и машу маме, чтобы показать: со мной все в порядке.
Но это ложь.
Перевожу дух и снова нажимаю на газ. Еще нет семи утра, а мне уже кажется, что этот день не предвещает ничего хорошего.
В дверь класса стучат. Идет седьмой урок, я стою у доски, пытаюсь вести лекцию, но сегодня я не в своей тарелке. Не могу сосредоточиться. Снова и снова вижу кровь. Не могу стереть из памяти застывшее лицо Кристиана по ту сторону автомобильного стекла.
Ребенок не выжил. Так он сказал, холодно, без эмоций. Вырвал у меня пакет и ушел.
Я так и не разглядела толком, что было внутри.
И теперь не знаю, верить ему или нет.
Была ли это кровь ребенка, как он сказал?
Или кровь Джейка?
Я не выходила из класса весь день, боясь столкнуться в коридоре с Лили или Райаном.
Не ела.
Не решалась даже выйти в туалет.
– Миссис Хейз! – окликает меня кто-то.
В дальнем ряду поднимается рука.
– Миссис Хейз, к вам пришли. Это доктор Сандерс.
В классе воцаряется тишина.
Я слежу за взглядами учеников и вижу за стеклянной дверью лицо директора школы. Он отступает, опускает руку.
Он смотрит на меня и отводит взгляд.
Кто-то роняет учебник – я вздрагиваю.
Перевожу взгляд с доктора Сандерса на упавшую книгу.
– Простите, – бормочет ученица, поднимая ее.
Я киваю.
И в этот момент случается нечто зловещее, почти апокалиптическое.
За окном туча закрывает солнце, и в классе становится темнее, будто кто-то приглушил свет.
Ученики замолкают, увидев доктора Сандерса.
Он приходит, когда у кого-то серьезные проблемы – не просто курение в туалете, а что-то, что грозит отчислением.
Ребята переглядываются, гадая, за кем он пришел на этот раз.
Но в глубине души я знаю.
Он пришел за мной.
– Извините, – выдыхаю я.
Прохожу от доски к двери.
Доктор Сандерс поднимает голову и сочувственно улыбается.
Я открываю дверь.
– Нина, – говорит он. – Простите, что прерываю.
– Все в порядке, доктор Сандерс? – спрашиваю я, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь.
Он не всегда бывает мягким. Обычно – холодный и отстраненный, как и полагается директору.
Но сейчас он кладет руку мне на плечо, смотрит в глаза и говорит тихо, успокаивающе:
– В моем кабинете вас ждет человек, Нина. Идите. Я позабочусь о вашем классе.
– Но…
– Не беспокойтесь. Все будет в порядке. Просто идите.
Я киваю.
Иду по коридору, как осужденная на казнь, хотя конвоира рядом нет.
Некого умолять о помиловании.
Коридоры пусты.
За закрытыми дверьми тишина, будто время остановилось, будто я одна во всей вселенной.
В кабинете меня ожидают офицер Бун и еще один полицейский в форме. Он держит фуражку в руках.
– Миссис Хейз. Пожалуйста. Сядьте.
За моей спиной кто-то с другой стороны медленно закрывает дверь.
Поворачиваюсь, но уже слишком поздно. Я не вижу, как закрывается дверь, но слышу щелчок замка.
Для меня заранее выдвинули стул. Он стоит в центре кабинета и повернут к Буну.
– Нет, спасибо, – говорю я, как будто если не сяду, то смогу каким-то образом избежать дальнейшего. – Я постою.
Офицер Бун не ходит вокруг да около и не прибегает к эвфемизмам. Он говорит все как есть. Мои худшие опасения подтверждаются. Джейк, по его словам, мертв.
– Мы нашли тело несколько дней назад, и медицинская экспертиза только что подтвердила, что это ваш муж, Джейк. Мне очень жаль, миссис Хейз.
Я сама чувствую себя мертвой, окаменевшей. Пожалуй, лучше сесть. Медленно опускаюсь на стул, сжимаю пальцами подлокотники.
– С вами все в порядке, миссис Хейз? Могу я принести вам что-нибудь? Воды?
– Нет. Когда вы его нашли? – спрашиваю я, и он отвечает. – Почему вы не сказали мне раньше?
– В таких случаях мы должны быть абсолютно уверены в точном опознании, прежде чем сообщать семье. Как вы понимаете, мы не можем допустить ошибку.
– Как это произошло? – спрашиваю я. Он рассказывает, я хватаю ртом воздух. Это уж слишком. Мне невыносимо представлять себе это, думать о том, что случилось с Джейком в те последние мгновения перед смертью.
Выходя из офиса, прохожу мимо Пэм.
– Ох, Нина, – говорит она,
