лежит наверху. Достаю его и медленно закрываю бак.
Пакет завязан узлом. Пытаюсь развязать, но, когда не получается, несу его к машине. В салоне снова пытаюсь развязать, теряю терпение и рву пластик ногтями. Засовываю руку в дырку, вытаскиваю содержимое. В машине темно – не хочу включать свет и привлекать внимание. Судя по всему, это какая-то одежда. Нащупываю пуговицы, кружево. Подношу к экрану включившегося телефона.
Смотрю и не могу поверить тому, что вижу: похоже, красновато-коричневое пятно на ткани. Я всматриваюсь и…
Тихий стук костяшками пальцев по стеклу заставляет меня вскрикнуть от испуга.
Кристиан
Иду домой, и меня не оставляет чувство, что кто-то за мной следит. Откуда оно взялось, сам не знаю. В ночи – ни звука. Тишина. Но если прислушаться, можно расслышать чьи шаги вдоль реки, на другой стороне домов. Голоса, пронзительный смешок. Дети. Еще дальше – шум дорожного трафика, приглушенный, далекий. Прямо передо мной дорогу перебегает кролик… лает собака… и снова что-то непонятное, едва уловимое, цепляющее нервы.
Я не знаю, что это.
Не оглядываюсь. Иду дальше. Убеждаю себя, что это просто чувство вины, голос совести. Наш с Лили дом – в конце улицы. На крыльце горит свет, но дальше только тьма. Лили дома, готовится ко сну. Сегодня мы почти не разговаривали. Она притихла, потрясенная разговором с Ниной. Напряжение достигло нового предела.
Подхожу к дому, но входить не спешу. Ухожу в сторону от крыльца и притаиваюсь у стены.
Порыв холодного ветра шевелит волосы. Какая-то женщина проходит под уличным фонарем. Я бы подумал, что соседка вышла выгулять собачку, но свет падает на ее лицо, и я узнаю Нину Хейз. Сердце глухо колотится в ребра. В последний момент успеваю заметить в ее руке пакет. Тот самый, который я только что выбросил в мусорный бак на другой улице. С испачканной кровью одеждой Лили. Я не хотел оставлять ее в нашем баке – вдруг кто-то найдет.
Мысли несутся одна за одной. Нина следила за мной. Шла за мной. У нее пакет с окровавленной одеждой Лили. В оцепенении смотрю, как Нина проходит мимо нашей подъездной дорожки. Если бы не звук открывающейся и захлопывающейся дверцы, я бы и не понял, что она припарковалась в тупичке.
Я не могу позволить ей уехать с этими уликами.
Если она уедет, все, что мы с Лили сделали, пойдет прахом.
Я не думаю. Я действую, как будто по какой-то заложенной во мне программе. Только что стоял у стены – и вот уже иду к машине. Останавливаюсь в метре от нее. Я готов на все, чтобы отобрать у Нины пакет и не дать увидеть то, что она вот-вот увидит. Все мои чувства обострены до предела. Я собран и сосредоточен.
Нина пытается развязать узел, рвет пакет и вытаскивает из него что-то.
Я опоздал. Она уже увидела, что в нем.
Стучу в стекло, а внутри меня все стынет и превращается в лед. Здесь, в конце улицы, дорога сужается, деревья смыкаются, и свет в окнах, уютный и безопасный, кажется таким далеким. Впереди – стена, за стеной – лес, и, если пройти по тропинке, попадешь к реке. Она не очень глубокая, метра два. Медленная, извилистая. Я слышу ее отсюда.
Нина оборачивается на стук.
На мгновение воцаряется затишье перед бурей.
Вижу, как моя рука тянется к дверце. Я уже не контролирую себя. Распахиваю дверцу и вижу Нину – с разорванным пакетом на коленях и выражением ужаса на лице. Хватаю ее за одежду, сдергиваю с сиденья и вытаскиваю наружу. Она сопротивляется, отталкивает меня руками.
– Кристиан! Какого черта? Ты что себе позволяешь?
В этот момент я думаю только об одном: нужно сделать так, чтобы никто ничего не узнал. Нина заглянула в пакет. Она знает. Значит…
Она вскрикивает, отбивается, но я физически сильнее, и я знаю, что мне нужно. Вырываю ее из машины и бросаю на землю. Она падает на бедро и смотрит на меня с болью и обидой, будто ожидая, что я помогу ей подняться. Но выражение ее лица меняется, когда она видит мое.
– Пожалуйста…
Толкаю ее ногой, опрокидываю на спину и падаю на нее сверху. Она бьется подо мной, вертит бедрами, выгибает спину и пытается высвободиться. Но я уже сижу на ней. Зажимаю ей рот и нос, сдавливаю так, что у нее глаза лезут на лоб. Она уже хрипит, отчаянно и испуганно хватается за мои запястья, всем телом пытаясь оттолкнуться от земли. Нина еще корчится, а я мысленно считаю секунды. Сколько нужно времени, чтобы человек умер от кислородного голодания. Я считаю. Пять… Десять… Двадцать… Тридцать…
Нина не сдается и каким-то образом ей удается отбросить мои руки и судорожно вдохнуть. Я хватаю ее за голову обеими руками. Рот у нее свободен, и она пользуется этим и кричит громко, во весь голос. Мне нужно, чтобы она заткнулась. Мне нужно сделать это быстрее, пока кто-нибудь не услышал. Заткнуть ей рот. Я отрываю ее голову от земли и резко, с силой бью о бетон. Снова поднимаю…
Нина хватает меня за предплечья. Ее ногти впиваются в кожу, потому что на этот раз она знает, что будет дальше. Она знает, что происходит. Она пытается сопротивляться, но я сильнее.
Удар… Глухой, тошнотворный звук… Она дергается и напрягается, отчаянный крик срывается на жалкое подвыванье. Ее руки слабеют и падают на землю, тело расслабляется, она умирает…
Я мог бы оттащить ее к деревьям и оставить там умирать, но еще остается шанс, что она доползет до улицы и позовет на помощь.
Мне нужно закончить это. Нужно закончить.
Я снова тянусь к ее голове. На этот раз все идет легче, потому что она не сопротивляется. Ее тело еще совершает какие-то движения, она дергается, как червяк, но уже не отталкивает меня и не брыкается. Она стонет, пытается, но не может поднять голову и бессильно откидывается на спину. Глаза закатились, под головой расплывается темное пятно, и мои пальцы запутались в ее липких волосах.
Стоны стихают, и я слышу только замирающий вдох. Я снова поднимаю ее голову, убираю волосы с глаз. Она уже без сознания, но еще не мертва. В ожидании конца я осторожно, бережно опускаю ее голову на землю, как будто укладываю ребенка спать.
Склонившись над ней, я думаю, что вот это и стоит за словом сорваться.
Если утопить Нину в реке, то к утру ее, скорее всего, найдут
