и я чувствую прикосновение ее теплой, дрожащей руки к моей.
Кто-то принес из класса мои вещи, и вот я уже стою, как манекен, в пальто и с сумочкой. У входа, прямо перед главным офисом, собрались зрители. Помощник декана пытается вернуть учеников в класс, но всем интересно, почему в школе полиция. Люди видят Пэм с заплаканными глазами, видят меня и строят предположения. Шепчутся. Коридоры наполняются тихим шелестом голосов, но для меня это звучит фоном, потому что я чувствую себя мертвой внутри и все, что происходит, происходит с кем-то другим, а не со мной.
Я иду к выходу в сопровождении обоих полицейских. Бун протягивает руку к стеклянным дверям, чтобы открыть их передо мной, но чуть раньше я мельком вижу отраженный в стекле коридор. Вижу толпу и Лили. Она притаилась сзади, но высунула голову, чтобы посмотреть, как я ухожу.
Офицер Бун открывает дверь, и я ощущаю порыв ветра. Я останавливаюсь, медленно поворачиваюсь и смотрю на Лили. Мы встречаемся взглядами.
Я не вижу на ее лице ни печали, ни сочувствия.
Только испуг.
Подъезжаю к дому. Мама стоит у окна гостиной, ждет меня.
Заезжаю в гараж и, едва не шатаясь, иду к двери. Я приехала сюда не сразу после школы, а сначала отправилась в полицейский участок вместе с офицером Буном. Думала, что мне покажут тело Джейка, но они избавили меня от этого испытания и предъявили для опознания только его одежду и обувь, за что я им благодарна. Не знаю, хватило бы у меня сил увидеть лицо Джейка после того, что с ним случилось в лесу. Офицер Бун предложил отвезти меня домой, но я отказалась, сказав, что могу доехать сама. Он нехотя отпустил меня, но только в сопровождении другого офицера, который должен был убедиться, что я благополучно доберусь домой.
Я рассказала им все, что знаю о Кристиане и Лили. Посоветовала поговорить с Джимом Брэди, который подтвердит, что Лили была в Лэнгли-Вудс в тот же день, что и Джейк, и тогда это будет уже не просто мое слово против ее.
И вот мама открывает дверь и отступает в сторону, чтобы я могла пройти.
– Нина, дорогая, что случилось?
Она принимает меня в свои объятия. Мама тверда и крепка; я прижимаюсь к ней, и внезапно все эмоции, которые я так долго сдерживала, выплескиваются наружу. Джейка больше нет. Джейк мертв. Мои глаза наполняются слезами, и они катятся по щекам; я плачу так, что не могу говорить. Моя мама сначала тоже ничего не говорит. Только обнимает меня и гладит меня по волосам, как делала, когда я была девочкой и расстраивалась из-за чего-то – ссоры с подругой или расставания с парнем.
– Они нашли Джейка. Он мертв, мама, – говорю я, и слезы застилают глаза. – Его больше нет.
Ее руки теплые, надежные, ее спокойный голос действует как наркотик.
– Я знаю, милая. Я знаю.
В тот вечер, когда мама укладывает меня спать, я думаю о Джейке. В эти наши последние месяцы мы оба были недовольны друг другом. Мы не были несчастны, но и не были счастливы. Хотя так было не всегда. В нашей жизни было время, когда мы были безусловно счастливы.
Этой ночью мне снится Джейк. Я просыпаюсь и плачу о нем, зову его по имени. Но Джейк не приходит. Приходит только мама. Она единственная, кто остался у меня в этом мире, единственная, кто заботится обо мне теперь, когда Джейка больше нет.
Кристиан
Я выхожу из офиса. Здание, в котором я работаю, высотой с десятиэтажный дом, является благодаря оригинальному дизайну одним из самых узнаваемых в округе. Офигенное и уникальное, одним словом, постмодернистское. Голубое, с наклонным фасадом, непохожее на приземистые бежевые здания, которые его окружают. Оно выделяется.
Мой офис находится на восьмом этаже, и я спускаюсь на лифте.
Сейчас около пяти, и поэтому лифт заполнен практически до отказа – всем не терпится отправиться домой. Я стою в кабине далеко позади, потому что зашел первым, а значит, выйду последним. С тыльной стороны у нас шоссе. С восьмого этажа я всегда вижу, как с наступлением вечера поток машин начинает расти и ближе к пяти шоссе уже напоминает парковку.
Вместе со мной в кабине мужчина с ребенком. Они прямо передо мной, и мужчина держит малыша на руках. Отец стоит лицом к дверям лифта, и я вижу лицо его сына. Не могу оторвать от него глаз. Он такой милый, что я поневоле успокаиваюсь. День был не из лучших. Несмотря на то что я избавился от пакета с одеждой Лили, я не мог перестать думать об этом. И я все еще жалел, что отпустил Нину после того, как она узнала об окровавленной одежде.
Малышу не больше двух лет, и я думаю о том, что, возможно, однажды, в недалеком будущем, я тоже буду держать сына на руках. Я улыбаюсь ребенку, и он застенчиво улыбается в ответ, а потом прижимается к отцу и зарывается лицом в его шею. Мужчина смотрит на меня через плечо и, как бы извиняясь за сына, говорит:
– Он стесняется.
– Все в порядке, – говорю я.
Кабина останавливается. Двери открываются, и все выходят. Я прохожу через вестибюль к вращающимся дверям.
По дороге домой звоню Лили, но она не отвечает. Я не оставляю голосовое сообщение и не пишу, потому что не хочу будить, если она дремлет.
Когда я вхожу, Лили уже в гостиной. Она не дремлет, как я думал. Она стоит у окна и смотрит на задний двор, так что я вижу ее только со спины. Слышала ли она, как открывается дверь гаража, слышала ли, как я вхожу? Непонятно.
Ее туфли у двери, жакет на кухонном островке рядом с сумкой и ключами.
– Привет. – Я переступаю через туфли, ставлю на пол свою сумку. – Ты как? Я пытался тебе позвонить.
Лили не отвечает. Стоит, уставившись в окно, словно у нее на время отключились жизненные функции.
– Лили?
Я иду через кухню в гостиную. Подхожу к ней сзади, кладу руки ей на плечи и смотрю мимо нее на задний двор, чтобы увидеть то, что видит она. Там не так уж много интересного, хотя вид, как всегда, красивый и безмятежный. На улице тихо. На дорожке никого. Река спокойна, день серый, небо затянуто облаками.
– Все в порядке? – спрашиваю я, осторожно обнимая ее за плечи и заставляя посмотреть на меня.
Кожа у Лили бледная. Длинные
