с бледно-желтой жидкостью — не меньше трех унций. И без льда. Жижа эта больше всего напоминала тухлое пиво. Когда Вивьен подавала Грофилду бокал, глаза ее злорадно сверкнули.
Грофилд заглянул в бокал, потом посмотрел на полковника.
— Обычно я пью виски со льдом, — сказал он.
— Наше виски прекрасно и без льда, — ответила Вивьен. — Лед разрушает букет.
Полковник ничего не сказал. Он стоял и молча наблюдал за Грофилдом.
А Грофилд чувствовал приближение беды. Он поднес бокал к губам и опасливо сделал глоток. Кислота прожгла борозду на его языке и огненным потоком скользнула по пищеводу в желудок.
О притворстве не могло быть и речи. Грофилд прослезился и утратил дар речи. Он просто стоял и моргал, держа бокал в поднятой руке и пытаясь сделать глотательное движение, не поперхнувшись при этом.
Неужели глаза полковника весело блеснули? Надеясь, что это так, Грофилд откашлялся и попытался заговорить.
— О, я тоже не стал бы портить такой букет. Ни за что, — хрипло выдавил он.
— Неужели наше виски слишком крепкое для вас? — с улыбкой спросил полковник. — Возможно, в этом и заключается одна из слабостей белой расы. Наверное, у белых глотки мягче.
Он поднял свой бокал, содержащий примерно унцию такой же желтой дряни, насмешливо тостировал Грофилда и выпил. В глазах его при этом не заблестели слезы, откашливаться полковник тоже не стал. Он протянул пустой бокал Вивьен и сказал:
— Налейте мне еще, пожалуйста. И принесите мистеру Грофилду немного льда.
Когда Вивьен протянула руку, чтобы взять у Грофилда бокал, лицо ее выражало неприкрытое удовлетворение. Грофилд сунул было бокал ей, но потом передумал и не отдал его.
— Бокал тоже африканский? — спросил он.
— Нет, он был тут, в доме, — нахмурившись, ответил полковник.
— О-о, — Грофилд передал бокал Вивьен, которая несколько секунд озадаченно смотрела на него, прежде чем отнести к бару.
— Не понимаю, к чему этот вопрос о бокале, — сказал полковник.
— Просто было интересно. Может, это изделие ваших народных промыслов. Извините, полковник, но я почти ничего не знаю о вашей стране. Впрочем, и о своей собственной тоже.
— Как я понял, вас силой завербовали в шпионы. Вами руководили отнюдь не патриотические убеждения.
— Шпионаж — грязная работа, — ответил Грофилд. — Она сродни поприщу судебного исполнителя. Не понимаю, как можно шпионить из благородных побуждений.
— Но если это помогает вашей стране?
— Ну, когда человек не способен предложить своей стране ничего лучшего, чем умение подслушивать и подглядывать в замочные скважины, вряд ли его вообще можно назвать полноценным человеком.
— А что вы можете предложить своей стране, мистер Грофилд?
— Бездеятельное сочувствие.
— Не понимаю этого выражения, извините.
— Ну, я не из тех, кто посвящает всю жизнь служению родине.
Вивьен вернулась с бокалами. Грофилд взял свой и продолжал:
— Я принадлежу к большинству. Канадец, который сделал этот бокал, не думал о том, что делает его для Канады. Он делал его за доллар в час. Разве из-за этого его можно обвинять в отсутствии патриотизма? И неужели люди, производившие ваше виски, заботились при этом о славе Ундурвы?
— Почему же нет? — возразил полковник. — Почему человек, чем бы он ни занимался, не должен делать во славу отечества все, что в его силах?
— Вы хотите сказать, что государство первично, а человек — вторичен. Я не очень разбираюсь в политике, но полагаю, что моя страна придерживается противоположной точки зрения.
— В теории, — ответил Марба. — Скажите, вы хоть раз видели Гарлем?
— Так и знал, что вы об этом спросите. Полковник, я никогда не видел Палм-Бич. Думаю, нам обоим ясно, что я не Святой Франциск Ассизский. Но покажите мне этого святого. Будь я бескорыстен и заботься о приумножении славы отчизны, сидел бы сейчас в отделении Армии Спасения и раздавал бесплатную похлебку. И никогда не впутался бы в такую передрягу. Я знаю свои грехи, и, уверяю вас, политические пристрастия не входят в их число.
Глаза полковника весело блеснули.
— Политика — грех?
— Не я, а вы заговорили о Гарлеме. — Веселый блеск померк.
— Разумеется, возможна и такая точка зрения. Однако, по-моему, пора перейти к текущим делам. Со льдом виски вкуснее?
— Я еще не пробовал, — ответил Грофилд и сделал глоток.
Виски по-прежнему жгло, как молния, но пить было можно. Теперь оно взорвалось, лишь достигнув желудка.
— Гораздо лучше, благодарю.
— Похоже, вопрос заключается в том, убить вас или оставить в живых, — проговорил полковник. — Вы никак не хотите сидеть под замком и отвергаете этот самый гуманный компромисс. Значит, придется выбирать между двумя крайностями. Я верно оцениваю положение?
— К сожалению, да, — ответил Грофилд.
Полковник кивнул, отвернулся и в задумчивости побродил по комнате. Потом остановился и выглянул в окно. Был день, но на улице уже стемнело. Полковник отпил виски. Наконец он повернулся к Грофилду и сказал:
— Вы, конечно, понимаете, что это вполне объяснимая человеческая реакция. Когда вас задевают, вы даете сдачи.
— Я не собираюсь никого задевать, — ответил Грофилд.
— Ваш отказ сидеть взаперти — это своего рода нападение на нас. — По лицу полковника скользнула улыбка. — Любопытно, правда? Вы можете отказаться сесть под замок, но не можете отказаться умереть. Весьма странный расклад, вы не думаете? — Грофилд кисло усмехнулся в ответ.
— Очень странный.
— Вы настоящий американец, — сказал полковник. — Свобода или смерть, верно?
— Похоже на то.
— Однако, когда Муссолини сказал то же самое, хоть и в несколько иных выражениях, американский народ выразил ему свое презрение.
— Опять вы о политике, — буркнул Грофилд.
Полковник пытливо оглядел его.
— Вы и впрямь аполитичны или у вас просто такая тактика?
— Всего понемногу.
Полковник медленно кивнул, поразмыслив, и наконец сказал:
— Даже если я сохраню вам жизнь, вы сами себя угробите. Рано или поздно вы поссоритесь с кем-нибудь из наших, и вам придет конец. А тогда возникнет вопрос, кто позволил вам свободно слоняться по усадьбе, и я попаду в неловкое положение.
— Я буду тише воды, ниже травы, — пообещал Грофилд, — и не стану никому докучать. — Полковник покачал головой.
— Нет. Вы прирожденный смутьян. Прежде чем вы вошли сюда, я получил две ваши характеристики, столь разные, что мне трудно было поверить, что речь идет об одном и том же человеке. Это одна из причин, по которой я решил лично встретиться с вами. Теперь я вижу, что обе характеристики были верными, и вы представляете куда большую потенциальную опасность, чем можно было бы заключить на основе любой из этих характеристик. Вы не привели ни одного довода, способного убедить меня сохранить вам жизнь…
— Но и в пользу моего
