class="p1">— Кто? Эймюндюр?
— А его так зовут?..
43
Эйглоу работала у себя в саду в Фоссвогюре, когда перед ней откуда ни возьмись предстал Конрауд: он пришел прямо из клиники, поскольку ему не терпелось поделиться с ней новостями о пожаре и о спрятанном внутри куклы рисунке, а также своим подозрением, что в момент смерти Нанна была беременна. Сад у Эйглоу был небольшим, но ухоженным, с аккуратно скошенной травой и подрезанными деревьями. Она высадила в нем кусты вереска и другие цветущие по осени растения, которые тянулись к солнцу. Гостей Эйглоу не ждала, поэтому, заметив Конрауда, не смогла скрыть удивления. Вдоль стены дома выстроились садовые стулья, с разложенными на них мягкими подушками, а еще там имелся стол со стеклянной столешницей. Эйглоу предложила Конрауду присесть, а сама вошла в дом, но почти сразу вернулась с парой стаканов и кувшином, наполненным водой, в которой плавали дольки лимона. Разливая воду по стаканам, она отметила, какая прекрасная стоит погода, и добавила, что по прогнозу метеорологов, тепло продержится еще несколько дней. Когда они сделали по глотку воды, Эйглоу сказала:
— Ну вот, а теперь чувствуй себя как дома и рассказывай, почему ты такой мрачный в этот солнечный день.
— Я нашел куклу, — сообщил Конрауд без тени радости.
Эйглоу непонимающе уставилась на него, будто и не надеялась когда-нибудь услышать эти слова.
— Все эти годы она была у Лейвюра. Он попытался сжечь ее в камине, но чуть не сгорел сам. А еще и дом свой спалил.
Эйглоу вскочила со стула, будто только в эту секунду поняла, о чем говорит Конрауд.
— Не могу в это поверить! — воскликнула она в полном изумлении. — Ты серьезно? Она еще… существует?!
Конрауд кивнул.
— Так что ты сказал по поводу Лейвюра? — не отводя от него взгляда, спросила Эйглоу. — Он что, поджег себя?
— Я только что навестил его в клинике. Он восстанавливается — что удивительно, учитывая состояние, в котором он находился, когда я его вынес из огня.
— А ты-то как там оказался?
— Я выяснил, что куклу отдали ему еще тогда — в шестьдесят первом. Однако во время нашей первой беседы он мне этого не рассказал — посчитал, что это его личное дело, — и он, в общем-то, прав.
— Но тогда… почему же ты совсем не рад? Это ведь отличная новость! Или ты думаешь, что это не та кукла?
— Да нет, к сожалению, та.
— К сожалению? А где она сейчас? Она у тебя? Я могу на нее взглянуть?
— На данный момент она у полиции, — ответил Конрауд. — А точнее, у криминалистов. У нее внутри мы обнаружили одну вещь, из-за которой вся эта история предстает в совершенно ином свете. Мы нашли в кукле рисунок, на котором, Нанна, по-моему, изобразила саму себя. Как Лейвюр, так и Эймюндюр утверждают, что у девочки был несомненный талант к изобразительному искусству, и, увидев тот рисунок, я не смог с ними не согласиться. Однако, как это ни странно, Нанна нарисовала себя… в интересном положении. Будто в тот момент она носила под сердцем ребенка.
У Эйглоу глаза на лоб полезли:
— Над ней кто-то надругался?
— Вот тут ясности нет — на этот счет могут быть разные гипотезы. Но одной из них, безусловно, является сексуальное насилие.
— Но, может, на рисунке какая-нибудь другая… девушка.
— Возможно.
— Или она нарисовала то, чего не было на самом деле, — в том возрасте у детей буйная фантазия.
— Ну да.
— Теперь-то я понимаю, почему Нанна требует свою куклу обратно, — сказала Эйглоу с уверенностью. — Знаю, почему она ее разыскивает. Вот в чем причина — эта кукла для нее очень важна.
— Я-то полагаю, что это чистое совпадение, что…
— А Лейвюр, значит, намеревался сжечь ее?
— Да, но…
— А в результате чуть не сгорел сам?
— Ну да…
— А кукла? Она осталась невредимой?
— Верно.
Эйглоу посмотрела на Конрауда взглядом, который говорил о том, что дальнейшие рассуждения излишни.
— На рисунке действительно Нанна, — сказала она. — Ее изнасиловали. А когда последствия насилия стали заметны, ее убили — утопили в Тьёднине. Разумеется, это сделал тот, кто над ней надругался.
— Но расследование ничего подобного не выявило.
— Тоже верно, но ведь ты и сам считаешь, что проведено оно было весьма посредственно. Необходимо эксгумировать Нанну. Мы обязаны установить истину. Я говорю серьезно: нельзя сидеть сложа руки.
— Я уже беседовал с моими бывшими коллегами из полиции — по их мнению, имеющихся свидетельств недостаточно для того, чтобы эксгумировать тело и возобновить расследование, — объяснил Конрауд, но по выражению лица Эйглоу он понял, что она готова лично поехать на кладбище и выкопать из могилы гроб с останками Нанны, лишь бы выяснить, что же в действительности произошло. Сам Конрауд не имел бы ничего против подобного шага, но в то же время понимал, что Марта права: улик, которые оправдывали бы такое решение, не было.
— Мне придется еще раз поговорить с Эймюндюром, — сказал он. — Необходимо понять, как он отреагирует на вопросы о насилии, которому, возможно, подвергалась Нанна. Нужно копнуть поглубже и отыскать недостающие элементы.
— Но ведь ее мама должна была бы об этом знать? — заметила Эйглоу.
— О чем?
— О том, в положении ли Нанна.
— Таких показаний нигде не зафиксировано, но это ничего не значит. Возможно, мать была в курсе того, что девочка забеременела в результате полового насилия, но никак не связала это с ее смертью. Как бы там ни было, ни полицейским, ни Лейвюру она ни о чем подобном не говорила. С другой стороны, возможно, она просто была никудышной матерью — выпивала, например, или не следила за своей дочкой.
— А может, она элементарно не знала, как ей поступить, — предположила Эйглоу. — Времена-то ведь были другие.
Конрауд лишь пожал плечами.
— А я ходила к ней на могилу, — добавила Эйглоу.
— Вот, значит, кто оставил там розу. Это была ты?
Она кивнула.
— Я поговорила с администрацией кладбища: за все эти годы ни один человек не поинтересовался тем захоронением. Нанну закопали в землю и забыли. Все, кроме нас с тобой. Нам надо что-то делать.
— Ты предлагаешь раскопать могилу? Нам самим?
— Вряд ли бы Нанна была против, — произнесла Эйглоу, будто эта идея казалась ей ничем не хуже других.
Струйка жидкой овсяной каши перелилась через край кастрюли и стекла на раскаленную плиту. Через незапертую дверь запах пригоревшей пищи проник в коридор. Ливерная колбаса, уже нарезанная ломтиками, дожидалась своего часа на столе.
В коридоре не было ни души, но одна из дверей была слегка
