он отрицательно помотал головой.
– Тогда я буду стрелять, – предупредил омоновец.
– Не надо, – попросил Лапик подавленно, в глотке у него вновь булькнуло что-то кислое, вызывающее тошноту, он запоздало понял, во что его может превратить короткая автоматная очередь, и бросил ракетницу под ноги.
– А теперь отодвинься от своей гаубицы на пять метров.
Лапик не шелохнулся – то ли не расслышал, то ли не понял команды, до него сейчас вообще все доходило с большим трудом, изо рта выплеснулась отвратительная жижка – его продолжало рвать.
– Ну! Иначе стреляю! – угрожающе проговорил омоновец.
Пленник поспешно отодвинулся от ракетницы. Омоновец снял с пояса наручники, неторопливо застегнул их на запястьях Семена, затем провел по одному его боку, потом по другому, постучал по пояснице, выдернул из-за ремня «макаров» и удовлетворенно произнес:
– Однако!
Семен Лапик не выдержал, всхлипнул:
– Отпусти меня, кореш, а! Я тебе все деньги, которые у меня есть, отдам. А?
– Ты что, дурак? – удивился омоновец. – Или я очень похож на дурака?
– Ну отпусти меня, парень, – захныкал Лапик, он сейчас не понимал, не мог понять, о чем просит омоновца. Тот осуждающе покачал головой:
– Нет, ты действительно дурак. – Ткнул Лапика стволом автомата, будто скотину, прикрикнул: – А ну, вперед! Пошел!
Хоть и считал Игорь Иванов, что он прямиком переместился в миры иные, этого не произошло – он очнулся. Очнулся от того, что услышал над собой голос, показавшийся ему знакомым. Одолевая боль, шевельнулся, открыл глаза.
Над ним склонился Головков. В бронежилете, делающем его похожим на средневекового рыцаря, с расстроенным, каким-то растекающимся лицом. Подполковник, морщась, будто пуля продырявила его, а не капитана, приподнимал голову Игоря, подсовывал ему под затылок что-то мягкое, приговаривал упрашивающе, ласково:
– Ты, Игорек, потерпи… потерпи, пожалуйста. «Скорая помощь» с минуты на минуту будет.
Игорь с трудом облизал горячие, крапивно колючие губы, постарался зацепиться глазами за неясный, ускользающий из поля зрения силуэт Головкова, проговорил едва слышно, боясь, что если он заговорит громче, в нем оборвется нить, связывающая его с этим миром:
– Связаться с вами раньше я не мог – находился под колпаком…
– Я это понял… понял, Игорек!
– С банковским грузом все в порядке? Отстояли?
– А как же иначе, – голос подполковника сделался возбужденным и звонким.
Игорь вновь облизал горячие губы.
– Я один разговор засек, товарищ подполковник… У этой банды свой человек в милиции есть, информатор, майор какой-то…
– Этого майора, Игорь, мы уже знаем… Считай, что разоблачили. И вообще, Игорек, ты вслепую попал точно в банду, которую мы искали. Угодил в яблочко, в самую середку десятки, – подполковник, часто моргая глазами, – что-то мешало ему смотреть, пространство перед ним, как и перед Игорем, подрагивало, расползалось гнило, плыло, – вслепую поискал руку Игоря, сжал ее. Отметил, что Игорь ответил рукопожатием – слабым, горячечным, и это вызвало в нем благодарное тепло. – В общем, Игорек, страшные убийства, потрясшие Краснодар, были совершены этой бандой, – ею, Игорек…
Он хотел сказать, что двадцать минут назад омоновцы принесли ему старое удостоверение сотрудника КГБ, изъятое из кармана одного из налетчиков, на имя подполковника Овчинникова Ильи Алексеевича, убитого полтора месяца назад у себя на квартире, но не сказал этого. Вот поправится Игорек Иванов и тогда все узнает… Всему свое время. А пока лишняя нагрузка ему ни к чему.
Головков не стал ему говорить и о том, что бандит Дмитрий Федорчук был родным племянником Овчинникова. В общем, все ниточки, которые раньше были разрознены, концами своими торчали в разные стороны, сейчас соединились в один пучок.
Конечно, дядя мог и подарить племяннику старое служебное удостоверение, но в этом разе у дяди, надо полагать, произошло смещение в мозгах… Такие вещи мимо сослуживцев не проходят. Обязательно кто-нибудь что-нибудь засечет.
Помутнения мозгов у Овчинникова засечено не было. Значит, племянничек забрал это удостоверение у дядюшки уже мертвого. Документы эти Игорь видел – Федорчук пробовал испугать ими его.
– Арестовали всех? – борясь с болью, с жаром, полыхавшем внутри, спросил Игорь.
– Один ушел. В самом начале операции, когда оцепление было слабым, прорвался.
– Кто?
– Бобылев.
– Старый знакомый. – Игорь попробовал улыбнуться, но это у него не получилось, губы неожиданно свела судорога. – А этот самый… этот самый… – Игорь хотел спросить о Шотоеве, но не смог выговорить его фамилию, как не смог произнести слово «чеченец», в углах рта у него появилась кровь.
Головков встревоженно выпрямился над Игорем, прислушался, не раздастся ли за елями звук сирены или напряженный рев мотора, ничего не засек и вскрикнул растерянно:
– Эй!
– Товарищ подполковник, – слабым, хотя и ясным голосом позвал Игорь.
Головков поспешно нагнулся, невесомо провел рукой по его плечу:
– Игорек, держись, родной! Осталось чуть. Потерпи, браток.
– У меня невеста осталась в Москве, – Игорь провел языком по губам, поморщился, – не невеста, а жена. – Говорил он медленно, трудно. – Все, что будет после моей смерти положено, пусть пойдет ей. Она знает, как распорядиться. Что-то пойдет моему брату Веньке, что-то…
Головков прервал его:
– Об этом будешь говорить, Игорь, лет через сорок, через пятьдесят, не раньше. – Подполковник попробовал засмеяться, но вместо смеха услышал какое-то странное клекотанье, почти птичье.
Государство наше стало ныне такое, что оно ничего не дает – только отнимает. И вряд ли что получит невеста Игоря, вряд ли что достанется Веньке – если только личные вещи брата, и только; дети самого Головкова тоже ничего не получат, если с ним что-то произойдет: на государство ныне рассчитывать нельзя.
Игорь попытался приподняться на локтях, что-то внушить подполковнику, но уже не слышал ни себя, ни Головкова, солнечный свет, золотившийся перед ним, начал гаснуть. Вместо лица подполковника он увидел другое лицо, расплывшееся в приветливой улыбке, знакомое и незнакомое одновременно, Игорь слабо шевельнул губами и обмяк.
Подполковник, который поспешно подхватил руками его голову, почувствовал, как дрогнуло тело Игоря, а голова сделалась тяжелой.
– Игорь! Игорек! – едва слышно позвал он, напрягся, стараясь различить ответный шепот, но ничего в ответ не услышал. Из глаз Игоря выкатились две небольшие чистые слезы, неспешно сползли вниз, на шею.
Он был уже мертв, капитан московского угро Игорь Иванов, подполковник не сразу это понял, а когда понял, изо всей силы ударил кулаками по земле, согнулся, захрипел, горестно мотая головой, повторяя про себя что-то несвязное, непонятное, почти бессловесное. А вообще-то, это были живые слова, только раздавленные тяжелым чугунным катком.
Крупное тело подполковника задергалось, несвязный хрип сделался сильным, он рвал человеку горло, стискивал дыхание, Головков снова припечатал кулаки к земле и в конце концов одолел себя, произнес лишь одно слово, одно-единственное, тоскливое, горестное, угрожающе злое:
