рев и свист, а Холмс для пущего эффекта открывал окно, немного высовывался, чтобы его было лучше видно и слышно с улицы и выкрикивал, стараясь перекричать шум, ту самую фразу – «Это сигнал для нас! Свет горит в среднем окне!» В своем повествовании Дойл не снарядил ее восклицательным знаком. В действительности, четыре года назад Холмс теоретически вообще мог произнести что-то не совсем такое, я уже не помню. Но сейчас он в точности повторял текст, который, как он думал, принадлежал мне, и повторял так, что в вопросе насчет уместности восклицательного знака просто не оставлял мне выбора. Пока мы спускались вниз, самые предусмотрительные бросались от окон «Короны» через дорогу к арке, чтобы первыми пройти процедуру проверки билетов, тщательностью своей больше напоминающую таможенный контроль.
Тем временем внутри, в импровизированном баре у хозяина «Короны» собирались зрители иного рода – спокойные, умеющие получать удовольствие от всех радостей жизни. Они не терзались от нетерпения, как те, что подставляли носы вечернему колючему ветру, а степенно дожидались установленного расписанием часа, потягивая бренди и шерри. Пусть момент появления лампы и проходил для них незамеченным, зато они обладали другим преимуществом – имели возможность расслышать историческую фразу, брошенную Холмсом мистеру Сэйлзу про то, что мы идем в гости к одному знакомому и возможно там и переночуем. Разумеется, хозяин как и все был в курсе, к чему эти слова, и кивал с пониманием, несмотря на то, что после каждого представления мы как ни в чем не бывало возвращались в «Корону», так и не заночевав у своего «знакомого». Его понимающее лицо как бы говорило, что все в порядке, и что рано или поздно будет, как сказал Холмс, и что нам удастся таки заночевать у своего знакомого. Вообще, взгляд у мистера Сэйлза в такие моменты становился несколько лукавым, мол, я-то помню, что к чему и что это за слова. Ведь я не совсем зритель, как все остальные, я почти что, можно сказать, непосредственный участник тех самых событий.
Как только Холмс произносил эти слова, все мгновенно подымались со своих мест, отодвигали стулья и шли к стойке хозяина, так что перед ним оказывалось разом штук пятнадцать-двадцать пустых бокалов и кружек. Никто не просил повторить, все молча выходили вместе с нами, как команда. Некоторые старались идти вровень с Холмсом, чтобы иметь возможность заглядывать ему в лицо, и окружив его, неумышленно (надеюсь) оттесняли меня назад. В дальнейшем происходило все то же самое, что уже описал в своем репортаже мистер Джуи, так что мне неудобно утомлять читателя тем, что покажется ему бессмысленным повторением. Бесполезно пытаться передать разницу словами, потому что это следовало видеть. И к тому же быть настоящим ценителем актерской игры. Конечно, с формальной точки зрения я точно так же влезал в окно, как тот до меня, и точно также сидел на краешке кровати. Так да не так! Я влезал и сидел так, что никто не мог отвести от меня взгляда! Когда Холмс кричал «Вы видите ее, Уотсон?» я молчал так выразительно и так всепоглощающе, что даже самые терпеливые не могли сдержаться, чтобы не крикнуть «Да ответь же! Что ты как рыба воды в рот набрал?!» Кстати, упомянутая фраза Холмса вызвала кривотолки, потому что, хоть я и просил его называть меня в этот момент строго Уотсоном, а никаким не Ватсоном, он забывался и кричал то так, то так, а один раз поправил себя прямо посреди фразы, отчего вышло только хуже.
Все время, насколько позволяла мне сосредоточенность на роли, я старался незаметно высмотреть среди публики кого-нибудь с блокнотом в руке. Так, по моему мнению, должны были выглядеть газетчики. Присутствуют ли они, чтобы увековечить нашу игру в своих репортажах? Мистер Джуи, еще не так давно получивший билет на откровенную халтуру, должен был снова пробиться сюда ради того, чтобы убедиться в том, как много бы он потерял, если бы сюда не пробился.
Отыграв последний сеанс, мы возвращались к себе, и Холмс преспокойно укладывался в постель, тогда как я был так возбужден, что долго не мог уснуть. Мне хотелось весь остаток ночи обсуждать свою и чужую игру, придумывать, как ее можно улучшить и делиться впечатлениями от аплодисментов.
* * * * *
26 апреля 1892
Двадцать второго числа, в пятницу без каких-либо объяснений хозяин «Короны» исчез, оставив вместо себя долговязого парня. В баре парень этот, может, справлялся и не плохо, но что касается актерского мастерства, он оказался абсолютно несовместимым со сценой. Эпизод с участием Сэйлза, хоть и совсем маленький, но такой своеобразный, я бы даже сказал, в чем-то пикантный из-за того, что все его участники были посвященными людьми – так вот, этот эпизод, вследствие такой замены, превратился в полное недоразумение. Все то время, пока Холмс распинался перед этим дылдой: объяснял подробно и выразительно, что мы идем не куда-нибудь, а к своему знакомому, и что возможно у него же и переночуем, тот тупо и безучастно смотрел куда-то прямо перед собой, словно в незримую стену, расположенную под самым носом. Так молча терпят чересчур подвыпившего и не в меру болтливого посетителя. Пережидают, когда же он заткнется и уйдет. То что в присутствии Сэйлза – любопытного, с острыми и юркими глазами – выглядело логичной тактикой, способом усыпить бдительность, теперь вызывало неловкость. Тем более, что Холмс из желания хоть как-то оживить сцену, которая так нравилась зрителям, только усугубил положение. Он решил пронять дебила подробностями и принялся уточнять, что это не просто знакомый, а очень хороший, и что живет он неподалеку от удаленного домика священника с женой, собакой, стареющей, но все еще с превосходным нюхом, и четырьмя детишками. Поскольку должной реакции это не вызвало (по правде сказать, это не вызвало никакой реакции), Холмс взял парня за рукав, затем потрепал по щеке, заявил ободряюще, что у мистера Сэйлза отныне есть надежный сменщик, и наконец попросил что-нибудь ему налить. Что-нибудь на его вкус. Последняя фраза была самой провальной, потому что, если бы вдруг в баре мистера Сэйлза нашлось что-нибудь по вкусу этого дуболома, даже страшно себе представить, как бы Холмс это употребил.
Когда я начал уже всерьез опасаться, что на сей раз представление целиком пройдет в «Короне», Холмс наконец-то оторвался от своего «партнера» и вышел на улицу. В дальнейшем по счастью все прошло как обычно. Но меня все ж таки занимала мысль, куда же подевался мистер Сэйлз? Неужели в такое прибыльное время он решился оставить хозяйство на столь явного кретина?
А в воскресенье подоспели сразу две новости. Одна так себе, но другая просто сногсшибательная. Сначала мы узнали, что сегодня в заключительный день нашего «театрального сезона» пройдет только одно представление. То самое, начинающееся за час до полуночи.
Противники Паппетса напомнили ему, а заодно и властям, что время перебираться в тихое место настало. Не обязательно в Шотландию, но точно из Летерхэда. В итоге магистрат разрешил сыграть спектакль лишь для тех, кто уже успел приобрести билеты, а дальнейшую продажу запретил.
Однако, настоящий гром грянул ближе к полудню, когда в эту глухомань дотащились, наконец, субботние газеты. В них было интервью адвоката Мартина Ройлотта, многажды проклятого нами мистера Файнда, которое он согласился дать в преддверии очередного заседания в суде, назначенного на понедельник. Заключительного, как все мы надеялись. В слухах о том, что дело заглохло, недостатка не было. Однако, случилось нечто совершенно неожиданное. Сторона Ройлотта пообещала предъявить суду нового свидетеля. И кого бы вы думали? Мистера Сэйлза! Того самого, что покинул нас на днях не попрощавшись. Я так и не разузнал, куда он подевался, но ждал его возвращения с нетерпением, напоминающим жажду, особенно, в тех случаях, когда взгляд мой упирался в торчащего за барной стойкой дылду.
Когда я прочел, что именно под показаниями свидетеля подразумевает ушлый барристер, у меня создалось стойкое
