весьма почтенного возраста, даже в юные годы ни в каком непотребстве замечен не был. Следите, пожалуйста, за языком.
– Ладно, ладно, я просто имел в виду…
– Я здесь не свои взгляды на дисциплину излагаю, а моей супруги. Линор и поныне уверена, что если Кэролайн или ее брат удалятся от Лужайки более чем на сто ярдов, то нашу дочь тут же похитят торговцы живым товаром, а сын, несомненно, станет рабом того демона, что живет в бутылке. Марк, святые угодники, вы еще здесь?
Чтобы не поддаться соблазну и не сказать лишнего, Марк поспешно ретировался.
Едва Кэролайн вышла из машины, как Джудит поспешила обрушить на нее последние новости. Уклониться от встречи было бы невежливо, но Марк нашел выход, срезав путь и пройдя через аккуратный газон.
Он еще успел заметить, как Кэролайн посмотрела на коттедж и тут же отвела глаза.
– Закололи? – воскликнула она. – В кресле? Ножом?
– Нет-нет! Кинжалом! И вовсе не в кресле. Твой отец сказал…
Марк побежал.
Беспокоиться было бы почти не о чем, если бы он дозвонился до Бренды. Их показания, если полиция станет задавать ей вопросы, должны совпасть.
Разумеется, к Красному коттеджу она прошлой ночью и близко не подходила. Он мог бы поручиться за это.
Небритый, голодный, в растрепанных мыслях и мятой одежде, Марк не особенно задумывался об этом деле. По правде говоря, его не очень-то беспокоило и то, что их с Брендой версии могут разойтись. Он просто хотел услышать ее голос и положить конец дурацкой ссоре.
Передняя дверь была не заперта. Вообще-то, ее полагалось запирать на ночь, но он часто забывал это сделать. Забыл и прошлой ночью.
Пролистав телефонную книгу, Марк нашел номер Джейн Гриффитс и, набирая его, представлял, как Бренда берет трубку.
Гудки шли один за другим, и он уже начал нервничать, когда наконец услышал сонный, хриплый и недовольный голос.
– Да?
– Джейн? Это Марк Рутвен.
– Кто?
– Марк Рутвен! – Его фамилия произносилась на шотландский манер и звучала почти как Рувэн, что иногда вызывало проблемы. – Только не говори, что не помнишь меня.
– А-а, Марк! Привет! Но зачем будить девушку среди ночи?
– Прости, Джейн. Можно поговорить с Брендой?
– С кем?
Пауза. В голове Марка зазвенел тревожный колокольчик. Каким будет ответ Джейн, он догадался еще до того, как она заговорила:
– Но Бренды здесь нет, Марк. Ее и не было! С чего ты это взял? Разве она не с тобой?
Глава восьмая
Тем же воскресным вечером, между девятью и десятью, в уже наступивших сумерках, некий шутник дал полный залп страха в Новой библиотеке Куинс-колледжа.
Происшествием в библиотеке и завершился этот тревожный, суматошный день.
Доктор Арнольд Хьюит, магистр Куинс-колледжа, отказался отвечать на вопросы полиции и прессы. Хотя большинство студентов едва ли воспринимали доктора Хьюита как преподавателя, сам он с гордостью именовал себя Септимусом Хьюитом, профессором латыни, и вел два интересных курса: один посвященный поэтам, драматургам и историкам, другой – средневековой латинской прозе и поэзии.
Лысый, с выступающим кадыком и глазами, раздраженно щурившимися над очками для чтения, он скорее походил на проницательного дельца (каковым он и был) или человека света и даже щеголя (каковым также являлся).
Уединившись в своем кабинете в большом белом каркасном доме с колоннами, расположенном на участке в самом конце Колледж-авеню, доктор Хьюит общался с миром только по телефону. Заявив, что на данный момент ему сказать нечего, он добавил, что всеми вопросами занимается его заместитель, находящийся сейчас в Красном коттедже.
С самого утра и до вечера возле колледжа наблюдалось настоящее столпотворение – полиция, репортеры и зеваки; в конце концов машины заполнили Харли-лейн настолько, что дорогу пришлось перекрыть.
Хотя вокруг Роуз Лестрейндж ходило множество слухов и домыслов, полиции и прессе понадобилось меньше трех часов, чтобы узнать о ней все, что касалось, по крайней мере, открытой, внешней стороны жизни этой женщины.
Мисс Лестрейндж, появившаяся на свет в Балтиморе тридцать один год назад, была дочерью Старого Ника Лестрейнджа, владевшего сетью газет по всей стране. Образование она получила сначала в нью-йоркской школе для девушек из высшего общества, а затем в Швейцарии. Когда в 1938 году Старый Ник умер, газетную империю продали, а его деньги разделили между Роуз и ее матерью, которая в скором времени последовала за супругом.
В рапорте полиции указывалось на то, что в семье «…и ранее отмечались случаи психического нездоровья. Дед Роуз покончил с собой, приняв стрихнин, отравление которым, как известно, вызывает мучительную смерть».
Никаких скандалов, связанных с мисс Лестрейндж, или, по крайней мере, упоминаний о таковых обнаружить не удалось. Она была трижды помолвлена, но каждый раз разрывала помолвку сама.
В разговорах и обсуждениях, касающихся трагедии на Харли-лейн, все чаще и все громче звучало слово «самоубийство». И следует отметить, что Арнольд Хьюит был прав, когда заявил, что передал это дело в надежные руки.
Те, кто сомневался в надежности этих рук, не видели доктора Сэмюэла Кента в аудитории, когда он, бесстрастный и невозмутимый, смело противостоял шквалу вопросов от молодых людей, объятых полемическим задором. Столь же терпеливо и доброжелательно он встретил и натиск вежливого, но настойчивого детектива – лейтенанта Хендерсона.
Орудием убийства (идентифицированным доктором Кентом) послужил кинжал XVIII века с узким стальным клинком, заточенным с обеих сторон, серебряной рукоятью и навершием, инкрустированным перламутром. Судя по всему, кинжал регулярно полировали и затачивали.
Согласно предварительному заключению судмедэксперта, смерть наступила между часом и тремя часами ночи в воскресенье с возможной погрешностью в полчаса в ту или иную сторону. Когда тело увезли для последующего вскрытия, напряжение несколько спало.
Тут, наверное, стоит добавить один любопытный момент. Доктор Кент имел привычку, о которой хорошо знали в Куинс-колледже, но не за его пределами, и которая слегка позабавила даже лейтенанта Хендерсона и окончательно расположила к нему репортеров.
Читая свою знаменитую серию лекций о Тюдорах и Стюартах, доктор Кент то и дело снимал и надевал очки в роговой оправе. При этом он каждый раз доставал из кармана толстый рулон туалетной бумаги, машинально отрывал кусочек, тщательно протирал стекла, водружал очки обратно на нос и ронял использованную бумажку на пол.
За тридцать лет в колледже к ритуалу привыкли, никто уже не смеялся, а студенты его даже не замечали. Но реакция полиции и прессы, когда доктор Кент, отвечая на вопросы в обставленной чиппендейловской мебелью гостиной и совершенно позабыв, где находится, совершил свое привычное действо, была такова, что лейтенанту Хендерсону пришлось стучать кулаком по столу, дабы восстановить порядок.
«А теперь вернемся к кинжалу. Уверен ли свидетель, – спросил лейтенант
