Умереть не до конца - Питер Джеймс

18

Телефон Скунса снова зазвонил. Он проснулся, дрожа и потея одновременно. Господи, до чего же здесь было жарко. Его одежда – рваная футболка и трусы, в которых он спал, – и постельное белье были мокрыми. Пот градом катил с него.

Брип-брип-брип.

Откуда-то из зловонной темноты в задней части кемпера голос ливерпульца прокричал:

– Да выключи ты уже к чертям собачьим эту хреновину! Или я выкину ее в окно!

Внезапно Скунс сообразил, что это звонит вовсе не тот телефон, который он украл прошлой ночью. Это был его собственный аппарат с повременной оплатой. Его рабочий телефон! Где же он, черт возьми?

Скунс поспешно вскочил и крикнул в ответ:

– Если не нравится – вали, на хрен, из моего фургона!

Затем он посмотрел на пол, нашел брюки от своего спортивного костюма, пошарил в карманах, вытащил маленький мобильный телефон и нажал на зеленую кнопку:

– Да!

И тут же кинулся искать ручку и клочок бумаги. И то и другое у него в куртке, да вот только попробуй ее найди. Внезапно Скунс понял, что спал на куртке, используя ее как подушку. Наконец он извлек из кармана тонкую треснувшую шариковую ручку, а затем грязный рваный лист линованной бумаги и положил его на столешницу. Рука дрожала так сильно, что Скунс едва мог писать. Однако он все-таки сумел записать то, что ему говорили, жуткими каракулями, после чего отсоединился.

«Вот и славно. Деньжата. Бабки. Mucho!»[4]

И с кишечником сегодня все в порядке. Никаких мучительных колик с последующим поносом, которые мучили его уже несколько дней – по крайней мере, пока. Во рту пересохло: Скунсу отчаянно хотелось глотнуть воды. Испытывая головокружение, он на нетвердых ногах подошел к раковине, а затем, опираясь на нее, хотел крутануть кран. Но тот был уже открыт, и вся вода в баке закончилась.

«Вот черт».

– Какой козел не завинтил гребаный кран? Эй, я вас спрашиваю! Кто оставил кран открытым на всю ночь? – крикнул он.

– Да успокойся уже, чувак! – ответил ему голос с другого конца фургона.

– Я тебя, блин, сейчас так успокою, что век помнить будешь!

Скунс снова распахнул шторы и заморгал от внезапно ослепившего его света яркого полуденного солнца. Снаружи он увидел в парке женщину, державшую за руку малыша, который ехал на трехколесном велосипеде. Вокруг бегала облезлого вида собака, обнюхивая выжженную траву там, где еще пару дней назад стоял цирк шапито. Затем Скунс оглядел свой фургон. Третье распластанное на полу тело, которое он раньше не заметил, зашевелилось в углу. Сейчас он ничего не мог поделать с этими хмырями, оставалось просто надеяться, что к тому времени, когда он вернется, вся компашка свалит. Обычно они уходили.

А потом Скунс услышал почти ритмичный скрип и попискивание: это Эл, его хомяк со сломанной лапкой, на которую ветеринар наложил шину, старательно бегал в блестящем металлическом колесе, усы зверька аж подергивались от усердия.

– Чувак, неужели ты никогда не устаешь? – удивился Скунс, наклонившись к прутьям клетки, однако не слишком близко: Эл как-то раз покусал его. Вернее, даже дважды.

Сначала в тот день, когда Скунс нашел беднягу, которого какой-то бессердечный ублюдок выбросил вместе с клеткой в кучу мусора на обочине. Он заметил, что у хомяка сломана лапа, и попытался вытащить его, но за это был укушен. В другой раз Скунс хотел погладить своего питомца через прутья клетки, однако Эл снова тяпнул его за палец. Впрочем, постепенно хомяк привык: если хозяин открывал дверь клетки, он забегал ему на ладонь и, довольный, сидел там часами, ну разве что изредка гадил.

Скунс надел серые брюки «Адидас» и толстовку с капюшоном, которые умыкнул из супермаркета «Асда» на пристани для яхт, а также новенькие сине-белые кроссовки «Эйсикс»: он примерил их в магазине в Кемптауне, а потом прямо в них и удрал. Прихватив сумку с рабочими инструментами, в которую также положил мобильный телефон, украденный вчера из машины, Скунс открыл дверь кемпера, крикнув на прощание:

– И чтобы к моему возвращению, черт возьми, тут никого не было! – После чего вышел в обжигающую, безоблачную жару Левела – длинной узкой полосы парковой зоны в центре Брайтон-энд-Хова.

Он в шутку – хотя, как известно, в каждой шутке есть доля правды – называл этот город своим офисом.

На мятом листе бумаги, который Скунс бережно сложил и надежно спрятал в нагрудный карман, застегнув его на молнию, были записаны основные параметры заказа, адрес доставки и предполагаемая сумма вознаграждения. Ну что же, несмотря на проблемы, жизнь внезапно наладилась. Сегодня он сможет заработать достаточно денег, столько, что ему хватит на целую неделю.

И краденый мобильник он по дешевке продавать не станет: пусть только попробуют сбить цену.

19

Сегодня мой отец плачет. Я никогда прежде не видел его плачущим, только пьяным и злым. Он почти всегда такой, пьяный и злой, бьет кулаком по лицу меня и маму: когда по очереди, когда обоих сразу – в зависимости от настроения. А иногда отец пинает собаку, потому что это моя собака, а он их терпеть не может. Единственный человек, которого он не бьет и не пинает, – это Энни, моя десятилетняя сестра. Вместо этого он проделывает с ней другие вещи. Мы слышим, как Энни плачет, когда отец приходит к ней в комнату. И иногда плачет, когда он выходит оттуда.

Но сегодня плачет он сам. Мой отец. Все двадцать два его голубя мертвы. В том числе два, которые жили у него целых пятнадцать лет. И четыре бирмингемских роллера, которые могли летать вверх тормашками и выполнять другие фигуры высшего пилотажа.

Я ввел каждому из них по одной большой дозе инсулина из запасов отца, он диабетик. В этих голубях была вся его жизнь. Странно, что он мог так любить этих шумных грязных птиц и ненавидеть всех нас. Я никогда не понимал, как вообще можно отдавать детей на воспитание этим людям, моим отцу и матери. Иногда нас бывает тут до восьми человек. Остальные приходят и уходят. Только мы с сестрой здесь все время. Мы страдаем вместе с нашей мамой.

Но сегодня впервые страдает отец. Ему действительно больно.

20

Чиабатта Софи остывала на столе, бумажная обертка намокла. Аппетита у девушки не было. Нераспечатанный номер журнала «Харперс энд Квин» валялся рядом.

Софи нравилось разглядывать потрясающую одежду, которую демонстрировали безумно красивые