могу понять ее состояние в тот момент. Похоже, что она растеряна и не знает, что ответить. Так себя ведут, когда не могут понять, для чего и кем все это подстроено – врагом или доброжелателем. Если бы ее окружали только опасности, она бы не сомневаясь рассказывала все, что знает, прекрасно отдавая себе отчет в том, что предельная откровенность в ее же интересах. Она так и сказала бы, что этого шнура еще совсем недавно не было или что эта дурацкая веревка непонятно зачем висит, потому что не исполняет никакой функции. Но она будто пытается выиграть время, чтобы догадаться, что все это значит. Стоит ли говорить Холмсу, и к чему это приведет. Она не знает, чей это ход и для чего он.
– Значит, был доброжелатель? – заерзал в кресле заинтересованный суперинтендант. – И сцена усложняется?
– Не знаю, можно ли назвать его сообщником, потому что неясно, сыграл ли он какую-то роль в этой истории. Я даже не берусь утверждать, что именно он повесил этот шнур. Просто, находясь перед выбором, ей пришлось учитывать, что был некто, кого можно выдать неосторожным словом.
– А зачем это было сделано? И когда?
– Может, в качестве подсказки для Холмса или наоборот попытки сбить с толку. Что же на счет времени… помните, мисс Стоунер сказала Холмсу, что приедет в Сток-Моран с расчетом успеть его встретить? То есть она появилась там почти перед самым его приездом. Доктор находился в отъезде, и весь дом был в ее распоряжении. Вполне возможно, что оставшееся до прибытия Холмса время она провела вне комнаты, навевавшей на нее такой ужас. Если шнур появился там за время ее отсутствия, но она так и не увидела этого, пока вместе с Холмсом не переступила ее порог…
– Слишком ненадежно, – поморщился Бартнелл.
– Согласен. Задумавший это, какие бы цели он ни ставил, не мог предсказать в точности ее реакцию, если бы она вошла в комнату. Не было никакой гарантии, что она не открылась бы Холмсу.
– Так что же получается?
– Что никакого сообщника не было, потому что это куда больше похоже на шантаж.
– Намек для нее?
– На что-то, о чем говорить было невозможно. То есть это могла была угроза, попытка заставить ее отступить.
– Что ж, инспектор, эта версия гораздо убедительнее объясняет ее молчание. Но в таком случае, если бы мисс Стоунер обнаружила шнур до приезда Холмса, то непременно бы избавилась от него.
– Либо этого не произошло, и мы имеем дело со случайностью…
– Либо?
– Имеется совсем небольшой отрезок времени, в течение которого можно было совершенно точно лишить ее такой возможности. Вспомните, где они встретились.
– Она шла к ним навстречу по тропинке…
– Вот! И успела довольно далеко отойти от дома.
– Думаете, что в этот момент? – с сомнением взглянул на меня шеф.
– Это последнее, что остается.
– Но тогда это мог сделать лишь тот, кто был в доме еще до ее ухода. Ведь уходя она заперла вход.
– Вовсе не обязательно. Вспомните слова мисс Стоунер про ее собственную комнату: «была пробита стена моей спальни». Неизвестный вполне мог попасть внутрь через отверстие в стене и, кстати, точно так же выбраться наружу, если бы Холмс пожелал осмотреть третью комнату. Теоретически, он мог подслушать разговор Холмса с мисс Стоунер и знать о предпринятых ими мерах. Конечно, проникнуть туда незамеченным именно тогда, когда она вышла встречать гостей, тоже непростая задача. Для этого нужно было располагать возможностью наблюдать за домом с близкого расстояния. В связи с этим я обратил внимание на описание дома.
– Кажется, я понял. Полагаете, наблюдатель засел в нежилой части?
– Конечно! Тем более, что конфигурация здания, если только Дойл подал ее верно, крайне удачна для такой цели. «Полукруглые крылья, распростертые, словно клещи краба…» То есть оба крыла смотрели в окна друг другу.
– Если потребовалось ее запугать и заставить отступиться, то имелись ли в виду ее контакты с частным сыском или что-то другое? И кто это мог быть, если не её отчим? Тем более, что именно он-то и задумал ремонтировать дом, продырявливая стены.
Суперинтендант подождал немного ответа и, поскольку в моем молчании не предвиделось никакой поддержки, энергично хлопнул ладонью по лежавшему перед ним журналу, подводя итог беседе. – Значит, вот что! В эти дебри мы погружаться не будем. Тем более, что вы сами не в состоянии из них выбраться. На первое время вам хватит чем заняться без дырок и веревок.
– Поддерживаю, – согласился я, имея в виду погружение. К эпизоду, что занял у нас столько времени, я и сам относился без особого энтузиазма. Напоминать же, что он приведен мною лишь в качестве иллюстрации зыбкости и ненадежности всего сюжета «Пестрой ленты», мне запретили так недавно, что я не рискнул проверять, позабыл ли шеф о своем запрете.
– Кстати, что вы думаете насчет первой смерти? – вдруг спохватился суперинтендант.
– Джулии Стоунер?
– Да. Стоит ли ею заниматься? Времени прошло еще больше…
– Как знать, – пожал я плечами. – Хотя занятно, конечно, что замуж засобиралась именно та, чья комната была смежной с комнатой Ройлотта. Но мы только что пришли к выводу, что лучше обойтись без дырок и прочего.
– Да, да, конечно. Будем считать, что здесь ему просто повезло.
Глава восьмая. Вынужденная импровизация
Из дневника доктора Уотсона
Окончание записи от 31 марта 1892
– Это я сообщил мисс Стоунер разгадку!
Свой голос я услышал словно бы со стороны и совершенно не узнал его. Жалобный и осипший от страха, недостаточно громкий, чтобы быть услышанным на другом конце зала, и в то же время требовательный. Ведь я хотел, чтобы мое заявление приняли в расчет.
В самом деле, если не Холмс, то кто же еще, кроме него! Я не чувствовал под собою ног. И тем не менее, именно они вытолкнули мое тело вверх. Листья исполинской монстеры хлестали меня по щекам и загибали мои уши книзу, так стремительно продирался я навстречу первому в своей жизни выступлению в центральном уголовном суде.
Поднялся всеобщий гул. Он сопровождался нещадным скрипом ссохшегося дерева, так как все принялись поворачиваться назад и устремлять на меня свои взгляды… ну, или рассматривать бесконечно вытянувшуюся вдоль окон клумбу сэра Уилфреда, пытаясь понять, что заставило ее заговорить. Я мгновенно ощутил себя голым не только под носом, но и всем телом. Хорошо еще, что я успел распроститься с горшком, на котором сидел, и даже немного отстраниться от него.
Хозяин палисадника, не расслышав моих слов, но завидев, где именно создался переполох, решил предотвратить самое худшее из всего, что только могло прийти в голову.
– Нет-нет! Не надо ничего прищипывать! И отойдите, не загораживайте им свет! – выкрикнул он таким суровым голосом, какого не слышали от него самые отпетые преступники. Когда же его светлость увидел, что я продолжаю стоять на месте, он добавил еще более требовательно:
– Подойдите сюда!
Я двинулся по проходу. Рука сама потянулась к лицу, чтобы прикрыть место, заботившее меня почти так же, как проблема Холмса, которую я вызвался разрешить, так что в течение всего своего пути по залу я был вынужден то ли теребить, то ли почесывать нос, стараясь придать этому занятию видимость задумчивости. И все равно мне казалось, что зал набит одними лишь моими знакомыми и прежними приятелями, обменивающимися меж собою примерно такими репликами:
– Если бы этот тип был с усами, я бы поклялся чем угодно, что это доктор Уотсон!
– Вы соображаете, что говорите! Какой же может быть доктор Уотсон без усов!
– Я же сказал только, что похож. А так, ясное дело, это не он.
– Похож! Думайте, что говорите! Вот услышит вас доктор и влепит иск!
– Что он там прячет в руке? Что она делает у носа?
– Добривает остатки усов,
