рассказала о крике, только когда ее стали расспрашивать полицейские. Вопль, так она его назвала. – Я нахмурился и покачал головой. – Но, когда мы беседовали, она добавила, что много ночей подряд думала об этом возгласе и своем свидетельстве. Думаю, Нэнси верит: копы убедили ее в том, что кричал Илайджа.
Эрл вел ногтями по заросшей щетиной шее, но остановился, услышав мои слова. Он взглянул на меня поверх залитого тусклым светом стола и уточнил:
– Вы говорите, что полиция замяла дело?
– Нет-нет, ничего подобного. Думаю, тот, кто расспрашивал Нэнси, мог случайно вложить ей в голову эту мысль. Только представьте: вы слышите шум, похожий на чей-то возглас, и не думаете о нем. Затем у вас на пороге появляются полицейские и говорят, что пропал соседский ребенок. Скорее всего, утонул в озере. Они спрашивают, слышали ли вы что-нибудь – звуки борьбы или крик. И конечно, на ум сразу приходит одинокий возглас, который раздался – а может, и нет – чуть раньше. Внезапно вам кажется, что вы точно его слышали, а полицейские уже строчат в своих маленьких блокнотах.
– Уговорили, – сказал Эрл. – Я вам верю.
– Вы беседовали с Дэвидом и Вероникой, когда писали статью?
– Нет. Полицейские не позволили.
– И кто был вашим источником?
– Копы, занимавшиеся расследованием. Позже офис Пола Штромана выпустил официальный отчет, и я проверил по нему факты.
– Пола Штромана? – Я уже слышал это имя, но не мог вспомнить где.
– Он начальник местной полиции. Постойте… – Эрл снова нырнул в папку и, пролистав несколько бумаг, вытащил вырезку из газеты.
Заметка гласила, что полицейский департамент Уэстлейка завершил расследование об исчезновении Илайджи, признав, что мальчик утонул в результате несчастного случая. Рядом было зернистое черно-белое фото начальника полиции Штромана. Даже на этой дрянной фотографии я видел, что он хорошо сложенный и привлекательный мужчина. Вместо ожидаемой полицейской формы на нем был отличного кроя темный костюм. Он улыбался, как чеширский кот или вашингтонский лоббист. Совсем не походил на начальника полиции заштатного горного городка…
В моей памяти возникло лицо Дэвида – всплыло, как корабль, разрывающий завесу тумана. Он выпаливал вопрос за вопросом, пока мы стояли в его гостиной. Вы коп? Вас послал Штроман?
– Поймите, что здесь нет ничего определенного. Это просто еще одна дверь, еще одна улика.
Еще одна улика, подумал я.
– В действительности, – добавил Эрл, вновь заглядывая в папку-гармошку, – у всех Дентманов мрачное прошлое. Яблоко от яблони недалеко падает.
Он вытащил новые листы – линованные страницы, исписанные его почерком. Сунул их себе под нос, чтобы прочитать.
– Сестра Дэвида…
– Вероника, – сказал я.
– Она провела полжизни в лечебницах для душевнобольных. Чаще всего оказывалась в Краунсвиле (это к западу отсюда), но несколько лет назад ту больницу закрыли.
– Сколько обычно она там лежала?
– Шесть месяцев, по моей информации. Но это не точно.
Я не стал спрашивать его об источниках.
– И у меня нет сведений, кто присматривал за ребенком во время госпитализаций, – ответил Эрл, прежде чем я успел задать ему этот вопрос. – Предполагаю, что Дэвид.
– А не отец ребенка?
– Не знаю, кто он. Но я попросил свой источник покопаться в прошлом Вероники. Перед законом она чиста. – Эрл похлопал по распечатке уголовного досье Дэвида.
Я положил распечатку на стол и спросил:
– Адрес в Западном Камберленде его?
– И ее тоже. А до этого они вместе жили в Дундалке. И немного в Пенсильвании…
– Дайте угадаю, – сказал я. – В одном доме.
Он уперся ладонями в виниловую столешницу и наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах пива в его дыхании.
– Эти двое прожили вместе всю жизнь. Она, наверное, совсем двинутая, раз брат должен за ней присматривать.
– За ней и за ребенком, – сказал я. – Так чем Дэвид зарабатывает на жизнь?
– Стройкой. Я выяснил, что он состоит в профсоюзе плотников штата.
На ум пришли самодельные комнатки в моем подвале и похожая на клетку детская за гипсокартонной стеной. Я обдумывал это, а Эрл поднялся и достал из холодильника еще пару бутылок.
– Теперь вы понимаете, почему я не хочу, чтобы мой рассказ просочился за эти стены, – сказал он, протягивая мне новую бутылку пива. – Я работаю в газете более десяти лет и, может, не стал Вудвордом и Бернстайном, как люблю шутить, но знаю, что такое быть журналистом. Все это время я заботился о своих источниках. Мне совсем не нужно, чтобы кто-то из моих близких потерял работу, удовлетворяя любопытство чокнутого старика.
Я сделал большой глоток свежего пива. Холод прокатился по пищеводу, по пояснице побежали мурашки. Внезапно я кое-что понял.
– Вы с самого начала знали, что что-то было не так, – сказал я. Сказал, а не спросил. – Иначе зачем бы вам просить свои источники проверять прошлое Дэвида и Вероники?
Теперь уже я подался вперед.
– Я верю, что вы хороший журналист. Правда. Но что-то в этом деле с самого начала вам не нравилось. Так?
Эрл поставил бутылку на стол и, по-учительски воздев указательный палец, снова встал, на этот раз с некоторым трудом. Вернулся к буфету и принялся рыться в бумагах. Бросил через плечо:
– Не молчите. Думаю, мы подбираемся к чему-то важному.
Я рассказал ему о детской в подвале и о том, что вещи Илайджи остались там, замурованные за стеной. Рассказал о тревожном предположении Айры Штейна – про то, что Илайджа мог выкопать мертвого пса Нэнси и ускользнуть с ним с места преступления, словно кладбищенский вор в старом хорроре студии «Юниверсал». Наконец, я рассказал ему про то, как навестил Дентманов в Западном Камберленде (Эрл на миг оторвался от бумаг, обернулся и наградил меня пораженной и немного завистливой улыбкой), а еще про мою стычку с Дэвидом после краткого, прохладного разговора с Вероникой.
– Меня нисколько не удивляет, что она всю жизнь провела в психушке, – сказал я. – Говорить с ней все равно что с похитителями тел Джека Финнея.
– Вы уверены, что это не скорбь по сыну?
– Сперва я так и подумал, но потом решил, что что-то… не так. Она до смерти боялась брата.
– Вот, – сказал Эрл, наконец найдя то, что искал. Он прохромал ко мне и протянул пачку цветных лакированных снимков.
Просматривая их, я почувствовал руку старика у себя на плече. Мне стало грустно, что я не знаю истории его отношений с потерянным сыном.
Через несколько фотографий я узнал место действия.
– Это мой задний двор. Я никогда не видел его летом – с зелеными деревьями, кустами и распустившимися цветами. Это ваших рук дело?
– Конечно, я ведь как Энни Лейбовиц.
На одной фотографии было озеро за моим домом – зелень обнимала его, как
