Что бы ни произошло с Сабриной Бреннер, я не думаю, что вы имеете отношение к ее смерти. С моей точки зрения, вы подозреваемыми не являетесь. Как минимум пока нет.
И на том спасибо.
– По-моему, – продолжает помощник шерифа, – ваш брат… Габриэль как-то связан с нашим делом. Он скрыл, что общался с миссис Бреннер. Это лежит на поверхности. Солгал и о том, где находился в тот вечер, когда она еще была жива. Мне известно, что он ненадолго выходил из ресторана за несколько часов до смерти жертвы. – Харрис закрывает папку. – Люди лгут постоянно, это факт. Либо лгут, либо путаются – без злого умысла. Могут что-то забыть – вот почему я до сих пор не взял Габриэля в оборот. Однако телефон Сабрины Бреннер свидетельствует: ваш брат явно кое о чем умолчал.
Харрис смотрит мне в глаза.
Как он молод… Точно моложе меня. Неопытен, амбициозен, самонадеян.
И все же не блефует – вот что пугает больше всего. Не такой уж Харрис хороший детектив, однако ему удалось поставить под сомнение алиби Габриэля.
– Полагаю, вы его покрываете, – давит на меня он. – Причем не только сейчас, поэтому душа у вас не на месте. Боюсь, не случайно вам стало плохо третьего дня у бассейна.
В его тоне звучит скрытая угроза.
– Мне нужно уехать, – бормочу я.
– Я уже сказал: если вы нам поможете, мы поможем вам. Мяч на вашей стороне.
– Я больше не хочу здесь находиться.
Харрис со свистом втягивает воздух и на некоторое время задерживает дыхание. Ну да. Ждет, когда я расколюсь, – ведь тогда его жизнь станет гораздо проще.
– Хорошо, – наконец выдыхает он.
Я поднимаюсь и иду к выходу. Ладони потеют, стук сердца отдается в ушах. Как бы там ни было, я понимаю, что мне делать. Знаю, как бывает, когда мир за гранью закона задевает твою личную орбиту, словно огонек зажигалки, поднесенный к листу бумаги. Всегда испытываешь искушение поверить, что огонь тебя обязательно захватит, что твою вселенную затянет дымом еще до того, как вспыхнет первый язычок пламени.
Нет, надо бежать из участка, пока Харрис не заставил меня говорить.
– Имейте в виду, мы непременно получим ордер.
Я останавливаюсь на пороге, а Харрис поднимается из-за стола.
– Нам придется обыскать вещи Габриэля, и ваши тоже. Одежду, телефоны, ноутбуки. Какие бы секреты вы ни утаивали, мы их обнаружим.
Я резко оборачиваюсь.
– Дело не только в Сабрине Бреннер, – пожимает плечами Харрис. – Видите ли, многие считают, что Габриэль должен был сесть в тюрьму по обвинению в смерти Энни Вудворд.
Имя Энни в устах помощника шерифа меня здорово пугает.
– Всегда думал, что кто-то должен в конце концов вернуться к тому делу, – продолжает он. – Технологии расследования за девять лет сделали большой шаг вперед. Как знать, что выйдет наружу, если за следствие возьмется способный детектив?
Вот теперь он точно берет меня на пушку. Энни погибла в Нью-Джерси, за две тысячи миль отсюда, и там не юрисдикция Юты. У Харриса нет никаких оснований запрашивать ордер, это я знаю наверняка.
Помощник шерифа все никак не успокоится.
– Знаете, я давно считаю, что мы должны совершенствоваться. Например, в области межведомственного взаимодействия. Несколько лет назад у нас в розыске был серийный убийца. Парень жил в Массачусетсе, однако преступления совершал, перейдя границы нескольких штатов. То есть оказывался в другой юрисдикции. Его не могли арестовать несколько лет. Меня настолько бесила правовая неувязка, что я решил: если поступлю на службу в полицию, обязательно буду обмениваться важной информацией с коллегами. И вот пожалуйста – тот самый случай.
Я беру паузу, размышляя над его словами. Можно сдаться и выложить Харрису все, что ему требуется знать.
Например, о заколке.
Нет, плохая идея. Я ведь сюда не для того приехала, чтобы при первой возможности отречься от Габриэля – парня, которого называю своим братом.
Задумываюсь о Ромуле и Реме. Наверняка Габриэль видел в них наше отражение.
Что мне известно? Когда Ромул и Рем не смогли договориться, где основать будущий Рим, они не стали привлекать третью сторону. Решили спор между собой.
Отбросив в сторону сомнения, я решительно толкаю дверь и напоследок оборачиваюсь к Харрису.
– Что ж, сперва попробуйте получить ордер.
Наконец выхожу из участка, хотя имела право покинуть его в любой миг.
Когда Леон высаживает меня на территории «Ары», в холле не продохнуть от народа. Все волокут чемоданы и осаждают сотрудников отеля, требуя вызвать машину. Одна из блогерш висит на телефоне – звонит в авиакомпанию, просит поставить в очередь на ближайший рейс, раз за разом повторяя во весь голос:
– Мой номер в программе лояльности – девять, семь, три…
Мэдисон тоже говорит по телефону и, видимо отвечая на стандартные вопросы, буквально визжит в трубку:
– Акустическая гитара! Ньюфаундленд! Шоколадное печенье!
Служащие мечутся по холлу, просят гостей соблюдать спокойствие. Похоже, почти все решили съехать до истечения срока. Прямо сейчас – и ни минутой позже, и уж точно не через день или два.
Всем не терпится сбежать от нас с Габриэлем, как я понимаю. От лиц, представляющих оперативный интерес.
– Э-э… простите…
Оборачиваюсь – рядом стоит Каталина.
– Могу я с вами переговорить?
Не дожидаясь ответа, ведет меня в угол.
– Извините, мне так жаль… – мнется она, – но я вынуждена попросить вас…
Я прихожу ей на выручку:
– Вы хотите, чтобы мы покинули отель.
Каталина кивает.
– Приношу свои извинения.
– Не стоит. Конечно, мы уедем.
Она с облегчением выдыхает.
– Не могли бы вы позволить нам сегодня переночевать? – спрашиваю я и указываю рукой на творящийся в холле бардак. – Не уверена, что нам удастся сейчас раздобыть билет.
Смотрю на нее чистыми невинными глазами.
Я ведь не подозреваемая. Всего лишь лицо, представляющее оперативный интерес. И несмотря ни на что, все еще гость отеля.
– Да-да, разумеется, – отвечает Каталина.
Бросаю взгляд на часы над стойкой – чуть больше половины четвертого. Итак, у меня есть вечер и ночь. За это время я обязана выудить из Габриэля правду.
Потом он отправится в свой Сиэтл, а я улечу в Нью-Йорк. Мы снова потеряем друг друга, и, возможно, уже навсегда.
Однако продюсеры документального фильма наверняка не отказались от своей идеи. Даже если я решу не участвовать в проекте, мое отсутствие станет частью сюжета. Журналисты будут требовать правды и только правды, логичной и связной истории.
Что будет, если мы не изъявим готовности удовлетворить их желание?
Они с нас не слезут. Нас возьмут в оборот и продюсеры, и журналисты, и зрители.
Кто знает, с какими догадками они выступят? Какие выдвинут теории, какую небылицу
