Старушки обычно правы, когда говорят о самых важных вещах в жизни… и в смерти.
– Да, хреновые дела, – сказал Бимбо. Его голос вернул меня в салон машины, к сидевшему рядом Генри, которого переполняли истории, и боль, и пристрастие, которое когда-нибудь уничтожит его. – Но мы в порядке, – продолжил Бимбо. – Рад, что ты запасся едой и водой. Пора уже правительству сделать что-нибудь толковое. Ну да ладно. Ты вот что мне скажи – есть к тебе один вопрос. – Генри кивнул, а Бимбо продолжил: – Я ищу двух чуваков, которые работают с Папалоте: Эль Брухо и Рауль. Ты их знаешь? Или, может, знаешь, где их найти?
Генри заерзал на сиденье, будто ему стало некомфортно. Но я видел его в отключке на улице и знал, что комфорт для него не вопрос.
– Ты меня почему об этом спрашиваешь, чувак?
Бимбо остановил машину у тротуара и повернулся к Генри.
– Эти суки убили мою мать. Убили прямо здесь – в Старом городе.
Глаза Генри широко раскрылись, на мгновение в них вспыхнул зеленый огонек.
– Твоя мать… Эта она работала в «Лазере»?
Бимбо кивнул.
– Я знаю, ты не должен говорить о делах Папалоте. Ты умный человек. Поэтому и жив до сего дня, но мне только нужно знать, где их найти. Клянусь. Я тебе заплачу. Никто никогда не узнает о нашем с тобой разговоре.
Они продолжали смотреть в глаза друг другу, но никто не произнес ни слова в течение следующей минуты. Я подумал, что Генри ищет ложь в глазах Бимбо. Но там он мог увидеть только боль и злость.
– Мою мать звали Джудит, – сказал Генри. – Ее забрал рак через два года после того, как я начал работать на море. Когда это случилось, я был в Кюрасао, работал на одного богатого певца. Я не смог посетить ее похороны, и это разбило мое сердце. После того случая я много лет чувствовал себя виноватым. Я рад, что она никогда не видела меня… понимаешь – таким вот. Мы с ней не всегда ладили, и она хотела, чтобы я распорядился своей жизнью как-то иначе. Ну, типа стал адвокатом или еще какая хрень. Она не считала, что жить на яхтах и возить богачей на прекрасные пляжи и есть настоящая карьера. Но я все равно любил ее. И я знаю, что она любила меня. Матери, они такие особенные… они типа тюкают тебя по голове время от времени, но любовь никуда не уходит, потому что они принесли, блядь, тебя в этот мир. Убить чью-то мать? Хуже ничего быть не может. Прости.
– Спасибо, Генри, – сказал Бимбо. – Рак забрал твою мать, и я сочувствую тебе.
Генри сделал глубокий вдох, потом посмотрел на меня.
– Гейб, Хавьер и Таво здорово мне помогли года два назад. Они прогнали сукиных сынов, которые хотели избить меня до смерти. Я этого никогда не забуду. Не все готовы вот так рискнуть своей шеей, ты меня понимаешь.
Генри замолчал, сделал еще один глубокий вдох, огляделся, словно ожидая увидеть вокруг машины людей Папалоте, которые ждут, не скажет ли он чего-нибудь лишнего, чтобы тут же пустить пулю ему в голову.
Потом он закашлялся, но через некоторое время заговорил:
– Папалоте обычно проводит дни в «Ла Гарита дел Диаболо» – одном из двух его баров. Это тот бар, что побольше. Он расположен в Ла-Перле. Довольно популярное место по вечерам. Там можно выпить и получить все, что твоей душе угодно, и людям это нравится. Сам он живет совсем близко от этого бара. В большом белом доме, который там совсем не на месте. Этот хер даже туннель проложил под домом – ходит по нему до самого берега. Нас несколько раз просили принести какие-то пакеты с приплывавших лодок.
А Эль Брухо и Рауль всегда приходят и уходят из этого ебаного бара. Если хочешь их найти, это твой лучший вариант. Эль Брухо почти всегда там, следит, чтобы продажи проходили гладко. Он плохой парень. Никто даже не знает, как он приобрел свою кликуху [91]. Это мудло теперь даже пистолета при себе не носит, но никто не хочет с ним связываться.
Ну, так я тебе скажу: он живет рядом с маленькой церквушкой, что они там построили, потому что некоторые приходят в бар, чтобы получить его… услуги или что уж там. Разное колдовское говно. Люди приносят ему типа животных, фрукты и всякую дрянь. По вечерам оттуда доносятся и песнопения на языке, какого я даже и не знаю. Не хочу в этом участвовать. Может, я и живу на улице, но все еще верю в Иисуса. «Он водит меня к водам тихим, Он подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего» [92].
Генри глубоко вздохнул. Мы уже едва могли вынести его запах. Я подумал, говорит ли он с богом, когда под кайфом. Может быть, поэтому он и продолжает пользоваться героином, чтобы сидеть с богом на облаке и рассказывать ему обо всех своих горестях прямо в лицо. Или, может быть, это единственный для него способ снова видеть свою мать. И еще я подумал, как он оправдывает свою жизнь, будучи человеком религиозным, и не преследуют ли его ежедневно с утра до ночи те его деяния, что он совершает ради еще одной дозы, не наполняют ли его какой-то особой разновидностью чувства вины, которую часто испытывают религиозные люди, в особенности если их воспитывали религиозные родители. Конечно, многие люди совершают деяния похуже тех, что совершает Генри: оскорбляют своих партнеров или детей, набрасываются на людей за то, что они геи, за то, что у них кожа другого цвета, насилуют, продают наркотики… и в половине случаев они делают это именем Бога, пляшущим на их губах.
– В общем, – сказал Генри, – я… я думаю, что не знаю точно, где живет Рауль, но я видел его пикап припаркованным в разных местах на этой улице, так что, наверно, где-то там. Это он обычно отдает нам распоряжения, когда нужно очередную упаковку Папалоте доставить на риф.
– А что там – на рифе? – этот вопрос сорвался с моего языка, прежде чем я успел подумать, стоит ли его задавать.
Генри посмотрел на меня. То, что светилось в его глазах, ушло довольно далеко от того, что называется страх.
– Там то, Гейб, что тебе точно не понравится, – сказал он.
– Значит, истории не врут? – спросил я.
– О тех, кто обитает за рифом? Да. Об этом истории не врут. И они работают на Папалоте, так что лучше делайте то, что вам нужно, и побыстрее съебывайте оттуда. Понял? А
