Как? Полный абсурд.
Все это всплывает в памяти, и вдруг Лив понимает: фотография, которую госпожа Вильмерс сунула ей в руки, показалась знакомой не из-за статьи о клубе боевых искусств Груневальда. Нет. Она уже видела именно этот снимок – мужчину лет тридцати с коротко стриженными темно-русыми волосами, в белой обтягивающей футболке, на фоне солнца и пальм. Только там его глаза были закрыты черной полосой. А имя – Джастин В. – сопровождала звездочка: имя изменено редакцией.
– Джастин В. – это… – Она запинается.
– Мой муж. Джейсон Вильмерс. А я – та самая женщина, которую вы назвали убийцей в своем подкасте.
– Нет, постойте! – Лив вскакивает с дивана, все еще сжимая рамку с фотографией. – Мы такого не говорили!
– На такой версии вы остановились! На версии о жене, которая убила мужа из ревности. – Подбородок у госпожи Вильмерс подрагивает – видно, как тяжело ей дается спокойный тон. – Вы вообще понимаете, что значит сказать такое в подкасте? Понимаете, что одно предположение, одна неосторожная фраза может повлиять на чужую жизнь? Вы и правда думаете, что если изменить имя, то человека уже не узнать? У нас есть соседи, госпожа Келлер! Знакомые, коллеги! Все они, конечно же, знали, что Джастин был учителем физкультуры. Что однажды после уроков он исчез, а на следующий день его нашли в свернутом мате! И как вы думаете – сколько людей в Берлине подходит под такое описание?
– Вы правы, – тихо признает Лив, опустив голову. Ведь действительно – никто больше не умирал настолько нелепо, иначе дело не показалось бы ей настолько интересным.
– Вот именно! И неважно, что вы использовали вымышленное имя из газетных статей. Это не освобождает вас от ответственности.
Лив продолжает смотреть в пол. Конечно, она знает, как устроено медийное освещение преступлений – и как сильно эти правила различаются от страны к стране. Всегда приходится балансировать между правом личности на неприкосновенность и общественным интересом. В США, например, к материалам уголовных дел есть почти безграничный доступ: имена, фотографии с места преступления, даже личные данные жертв публикуются без стеснения. А вот в Германии или Японии все иначе – строгая защита как жертв, так и подозреваемых. Звездочки вместо фамилий, фразы вроде «имя изменено редакцией», черные полосы на глазах. И минимум деталей – даже тех, без которых порой невозможно составить цельную картину.
Филу и Лив уже не раз приходилось отказываться от интересных дел – просто потому, что информации было слишком мало. В конце концов, нельзя же заполнять пробелы одними лишь догадками и при этом всерьез называть себя журналистами.
– Только вот, в отличие от вас, – продолжает госпожа Вильмерс, – газеты хотя бы придерживались фактов. Вы их читали?
Лив, съежившись, кивает.
– Там было хоть слово о том, что смерть Джейсона могла быть убийством? Или что полиция подозревает жену?
Лив качает головой.
– Нет, просто… – Она поднимает взгляд. – Просто мы не могли не спросить себя: как вообще можно погибнуть вот так – оказавшись внутри свернутого гимнастического мата?
– Вот именно. Вы спросили себя. Не кого-нибудь, кто мог бы ответить, – пресс-службу полиции или, например, меня. Я бы все объяснила. Но ничего, я все равно расскажу. Расскажу, как все было на самом деле.
Госпожа Вильмерс садится на край кофейного столика и смотрит в окно, за которым постепенно сгущаются сумерки. Лив этому даже рада: теперь она видит женщину только в профиль и может больше не встречаться с ней взглядом. Лив тоже садится, и дрожащие колени говорят ей за это спасибо.
– Джейсон почти всегда опаздывал, – говорит госпожа Вильмерс и улыбается. – Почти всегда. Я жутко злилась, но таким уж он был. Даже на занятия приходил впритык – настолько, что не успевал дойти до раздевалки и убрать вещи в шкафчик. А под вещами я имею в виду обувь и шопер – с кошельком, телефоном, ключами от машины. Мы даже поругались однажды: я говорила, что безответственно оставлять вещи где попало, особенно в спортзале, где полно народу. С тех пор Джейсон начал прятать сумку внутри гимнастических матов. Ему казалось, что это очень умно. – Ее улыбка становится шире – и тут же гаснет. – Представьте себе: маты стояли вплотную, всего их было около дюжины. Сначала Джейсон залезал на тележку с маленькими матами, а оттуда – на большие. В один из них он и прятал свои вещи. А после занятий залезал обратно, наклонялся и доставал. – Госпожа Вильмерс поворачивается к Лив. – Полиция считает, что в день смерти он потерял равновесие и провалился внутрь. Они воссоздали ситуацию – потому что, конечно, возникал вопрос: почему он просто не позвал на помощь? Оказалось, он мог кричать сколько угодно – и, скорее всего, кричал. Но маты все заглушили. – Горький смешок. – И знаете, что самое абсурдное? Я тогда действительно за него переживала. Джейсон… – Она ненадолго замолкает. – Джейсон был подавлен – и, как мне кажется, именно это и сыграло решающую роль. Незадолго до случившегося пропала одна из его учениц, и с тех пор он был сам не свой.
– Джули Новак, – вставляет Лив. По крайней мере здесь – и это госпожа Вильмерс должна признать – она действительно хорошо информирована.
– Да, – соглашается та.
На какое-то время воцаряется тишина. Лив лихорадочно пытается придумать, как бы теперь, после всего унижения и стыда, которые ей сейчас пришлось пережить, осторожно вернуться к теме Джули, не вызвав у госпожи Вильмерс новой волны раздражения. Но не успевает она подобрать нужных слов, как госпожа Вильмерс качает головой и, по-прежнему глядя в окно, продолжает:
– Возвращаясь к тому, что вы наговорили в своем подкасте об интрижке моего мужа…
У Лив внутри все сжимается. Похоже, вместо разговора о Джули ее ждет новый шквал обвинений.
– О том, будто я страдала патологической ревностью, – уточняет госпожа Вильмерс, пусть даже в этом нет нужды, поворачивает голову и смотрит прямо на Лив. – Я не ревновала. Я была в ужасе.
У Лив перехватывает дыхание. Неужели госпожа Вильмерс только что подтвердила, что у ее мужа действительно был роман с одной из учениц? Лив вспоминает рассказ о том, что Джули вернулась с тренировки по карате, закричала «Ублюдок!» и с размаху пнула сумку через кухню. Неужели у Джули был роман с Джейсоном Вильмерсом? Неужели он имел отношение к ее исчезновению? Госпожа Вильмерс ведь только что сказала, что после этого он был сам не свой. Может быть, потому что он чувствовал вину?
Лив снова начинает дышать – коротко, прерывисто.
– Вы хотите сказать…
– Что у него был роман? – Госпожа Вильмерс с горечью кивает. – Да. Однажды я вернулась с работы раньше
