Другая Эмили - Дин Кунц

По тому, с какой напряжённой сосредоточенностью он слушал, по свирепому напряжению скованного тела Джессап требовал зрительного контакта. Дэвид выдержал его взгляд, когда здоровяк сказал:

— Я знаю, кто она, Дэйв. Как мы с тобой подружились, я про тебя всё узнал, почитал, карьера у тебя вон какая. Я знаю этот фильм, эту звезду. Горячая. Она хорошая девочка? Мокрая была, когда ты в неё вошёл?

Дэвид содрогнулся от омерзения. Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы справиться с собой.

Мясистый рот Джессапа сложился в ленивую дугу — улыбку демона, видящего сладкий сон, — и он повернул ещё одну фотографию так, чтобы Эмили снова смотрела на Дэвида.

Покончить с этим.

— Незадолго до того, как Эмили позвонила Нина, актриса позвонила мне и пригласила на ужин на следующий вечер, к себе домой, в Бел-Эйр, чтобы обсудить мотивацию её персонажа, может, слегка подправить кое-какие реплики. Я сказал Эмили, что звонил режиссёр, что мне нужно на пару дней в Лос-Анджелес, что это важно для картины, и я не могу поехать с ней в Сан-Луис-Обиспо. Эмили поняла. Она всегда понимала. Она всегда поддерживала.

Поворачивая к Дэвиду третью фотографию, Джессап сказал:

— Она не поняла, Дэйв. Она не поняла, как ты ей бессовестно врал.

Дэвид смотрел поверх головы Ронни Джессапа на высокое окно, затянутое сеткой и забранное решёткой, хотя до него было не дотянуться. На внешнем подоконнике сидела белая птица, заглядывая внутрь и вниз на них, словно это должно быть предзнаменованием какого-то грозного события, которое вот-вот случится.

— Она поехала к Нине одна, пробыла четыре дня, выехала домой днём, попала в погоду хуже, чем ожидала. А потом у неё сломалась машина. Я никогда… я больше никогда её не видел.

Джессап покачал головой.

— Не годится, Дэйв. Ты пропустил самое вкусное. Ты пропустил про актрису. Это был не просто ужин. Ты, спорю, остался на ночь.

— На две ночи. И спустя столько лет я всё равно себя не понимаю — почему я так сделал, о чём я думал. Потому что она была знаменитостью, и каждый мужик, которого я знал, завидовал бы мне, если бы узнал? Из-за гламура? — У него вырвался короткий, горький смешок. — Гламура там было примерно как в борьбе в грязи. Она слишком много пила. Я тоже — хотя до этого никогда так не пил. Она нюхала кокаин, я — нет. Она была красивая, но не настолько, как Эмили. Она была раскованная, да, но до такой степени, что меня это пугало, меня тошнило от того, чего она хотела, и при всём этом она была скучная, зацикленная на себе. Ни капли настоящего остроумия, ни какого-то выдающегося ума, ни подлинной теплоты — зато вдоволь этой, «актёрской по методу».

— Скажи мне, что ты с ней делал, и всё такое, что тебя тошнило, — сказал Джессап. — Скажи, Дэйв. Ты должен смотреть мне в глаза, прямо мне в глаза, Дэйв, не отводи, и скажи старине Ронни… если хочешь, чтобы я тебе сказал.

Заключая сделку с дьяволом, надо было ожидать, что мелкий шрифт существует — просто ты, слишком рьяно стремясь спуститься вниз, его не прочёл, но обязан ему подчиниться.

Они сидели друг напротив друга, глядя глаза в глаза, пока Дэвид раскрывал подробности. Чем дольше он выдерживал взгляд кобры Джессапа, тем сильнее попадал под его чары и тем меньше мог отвести глаза. Между ними возникла невыразимая связь — будто психический провод. Слово за словом Дэвид ощущал не то, что из него вытекает что-то жизненно важное — как могло бы подсказать само выражение «психический вампир», — а скорее то, что Ронни Джессап пытался передать своему посетителю какую-то сущностную часть себя, как будто в конце этого Дэвид окажется скованным и запертым в теле Джессапа, а Джессап выйдет на свободу как Дэвид Торн.

И вот это было сделано. Он ничего не утаил, полностью опозорил себя перед этим зверем — и легче от этого не стало.

Глаза убийцы наполнились непролитыми слезами.

— Ты разорванный человек, Дэйв. Весь разорван, весь болишь — и мне жаль на это смотреть. У нас с тобой проблемы с самоконтролем, это точно, и лучше признать. Не оправдываться. Так надо. Теперь у нас никого нет — ни у тебя, ни у меня: меня порезали, и я точно умру в тюрьме, а ты весь измотанный и всё ещё рвёшь сам себя. Тяжёлая дорога у нас была, Дэйв, тяжёлая, мать её, дорога. Что меня тревожит, Дэйв — потому что ты мой друг, может, единственный друг во всём мире, — так это то, что ты не можешь отпустить эту Эмили. Её уже нет — где бы она ни была, — а ты не отпускаешь, и это нездорово. Можно рвать себя только какое-то время, а потом однажды ты просто разваливаешься. Как ты не отпускаешь это, Дэйв, я думаю, ты разваливаешься — и мне от этого больно.

Дэвид не перебивал. Он ждал, пока Джессап выговорится. Это заняло время. Потом он сказал:

— Помимо двадцати семи, были ещё двое, в убийствах которых вы не признались. Они мертвы.

— Именно то, что я сказал.

— Кто они были?

— Ни одна из этих бедолаг не была твоей Эмили.

— Кто они были? — настаивал Дэвид. — Если хочешь получить от меня хоть ещё доллар, отвечай на мои вопросы.

Джессап кивнул.

— Ты мне — я тебе. Ты мне — я тебе. У нас с тобой было «ты мне — я тебе». Старина Ронни своё слово держит. Это были первые двое, Дэйв. Дети. Маленький мальчик и ещё меньше — девочка. Всё это было как-то не так. Это было неправильно — и недостаточно весело. Так что я на время остановился, пока не понял, что будет лучше. Если бы это тут знали плохие мужики, меня бы давно уже насмерть порезали. Тут, в тюрьме, ниже по тюремной лестнице нет никого, чем мы, заблудшие души, что тронули маленьких детей, — сколько бы мы потом ни раскаивались. Теперь моя жизнь у тебя в руках, Дэйв. Я надеюсь, ты сохранишь мой секрет — как я сохраню твой про то, как ты тёрся с кинозвездой, пока, может, Эмили умирала.

Слишком измотанный, чтобы злиться,