Другая Эмили - Дин Кунц

— Были ещё?

— Только те двое. Я ж сказал.

— Вы уверены, что никого не забыли?

— Я помню только несколько имён, Дэйв. Какие-то лица. Но число я помню как следует. Число мучает меня — весь вред, что я натворил, все семьи, чьи сердца я разбил. У Эмили была семья?

— Только мать.

— Ты когда-нибудь говорил её матери, как ты драл кинозвезду, пока Эмили ехала по дороге одна?

Дэвид глубоко вдохнул, и грудь заболела от воздуха, хлынувшего внутрь.

— Нет. Не говорил. Не мог.

— А надо бы, Дэйв. Надо бы сказать её матери. Одну вещь я усвоил: признаться — оно хорошо. Признаёшься, вместе хорошенько поплачете — и всё, оно позади. Скажи её матери, Дэйв, и тогда ты не будешь вечно рвать себя из-за этого.

66

Белая птица улетела с высокого окна.

Собирая фотографии, чтобы убрать их, Дэвид задал Ронни Ли Джессапу последний вопрос.

— Были ли женщины, которым удалось сбежать?

— Не из дома, не при том, как крепко я свою площадку смастерил.

— Я про то, когда вы пытались их похитить.

— Двое. Одна ушла начисто. Но я был в маске, так что описать меня не смогла. Сочная была. Я всё думал о ней — какая она будет сочная, мокрая. Ну, сам понимаешь. Она чем-то походила на твою кинозвезду. Я выждал, вернулся через полгода — и во второй раз взял её как следует.

— А другая?

Джессап поморщился.

— Гадкая была сучка. Нехорошо так говорить, но правда. Не леди, нет. Пока я не успел пустить в ход хлороформ, у неё оказалась монтировка — махнула по мне, пару рёбер сломала. Меня это взбесило. У старины Ронни раньше характер был, когда какая сучка начинала отбиваться. Не горжусь, но правда. Мы с ней сцепились быстро и крепко, и мне пришлось пырнуть её ножом несколько раз. После этого она уже не стоила того, чтобы тащить её домой.

— Вы оставили её умирать?

— Я не оставил её умирать. Она уже была мёртвая.

— Когда это было?

— Давно. Дневника я не вёл, Дэйв.

— Это могло быть десять лет назад?

Тяжесть печали вытянула черты лица Джессапа.

— Думаю, раньше чем десять. Я в эту игру двадцать лет играл. Хотел бы сказать — десять, хотел бы сказать тебе, что это была твоя особенная девчонка, чтобы ты успокоился.

Когда Дэвид уже собирался задвинуть в конверт последнюю из десяти фотографий, Джессап сказал:

— Подожди. Покажи её ещё раз.

Дэвид поднял фотографию.

Разглядывая лицо Эмили, Джессап мало-помалу нахмурился.

— У неё, может, была такая маленькая штука на шее… кулончик?

— Она носила золотой медальон.

— Какой он был?

— В форме сердца, с редким красным бриллиантом в оправе. Я заказал его специально для неё. Если открыть медальон, внутри был закреплён золотой шип.

— Шип — потому что у тебя фамилия Торн. Очень нежно, Дэйв. Прямо моё собственное сердце трогает.

Он закрыл глаза и свободной рукой принялся массировать кончиками пальцев лоб, словно подталкивая всплыть утонувшее воспоминание. Когда он опустил руку и открыл глаза, он сказал:

— Я медальон ни разу не открывал. Я никакого шипа не видел. Твою Эмили я не очень-то помню — больно уж характерная была. Из тех, что одна только беда. Я не успел как следует ею попользоваться, прежде чем убил.

Он встретил взгляд Дэвида.

— Думаю, они найдут её в той тайной комнате. Твой покой близко, Дэйв. Тебе больше не надо рвать себя. Как только они найдут её и ты узнаешь — всё, можно с этим покончить, жить дальше, быть счастливым… и счастливым так, как ты и не ждёшь, что когда-нибудь сможешь.

67

Дэвид чувствовал себя выжатым. Ему казалось, он должен хотеть убить Ронни Джессапа, но эта ненавистная тварь больше его не волновала. Даже если бы за дверью с окошком не было охранника, который наблюдает за ними, даже если бы Дэвид мог сделать это и уйти безнаказанно, он не совершил бы здесь насилия. Он не верил, что убить это чудовище было бы неправильно, хотя самые высокопоставленные чиновники штата, всё более и более возмутительно изображая добродетель, могли бы приравнять такую казнь к преступлениям Джессапа. К тому же Ронни, когда-то бывший исполином ужаса, теперь стал пустым сосудом, дрейфующим по течению, и таким останется до конца своей жалкой жизни. Ударить по нему означало бы не больше чем вульгарную, жалкую попытку оправдать самого себя — тогда как оправдывать себя он не имел никакого права.

Когда Дэвид застегнул застёжку на конверте, набитом фотографиями, Ронни Джессап сказал:

— Когда они откроют ту комнату, Дэйв, когда найдут тех хорошеньких девочек, ты не дай им забрать и похоронить твою Эмили. Она может выглядеть мёртвой, и по каким-то меркам она и правда может быть мёртвой, но на самом деле она не мертва — не навсегда.

Дэвид поднялся.

— То, что я говорил про то, что всех этих красавиц можно вернуть к жизни электричеством, — это было полное дерьмо, Дэйв. Ещё одна штука, чтобы закон подумал: «по причине невменяемости». Ни один суд не станет слишком жёстко обходиться со стариной Ронни, если я не отличаю выдумку от правды, если верю, будто вся эта электрическая хрень из фильмов про Франкенштейна — правда.

Дэвид смотрел на него сверху вниз.

— Но ни одна из этих девчонок не совсем мёртвая. Они сохранены, как окорока или колбасы или консервированные груши — как что угодно в супермаркете: не испорчены и не увяли, сохранены древними химическими формулами, кремами и эликсирами жизни, которыми я натирал их хорошенькие тела и делал уколы. Но это ещё не всё.

Он улыбнулся и покачал головой, довольный собой, гордый своими достижениями. Его мягкий, музыкальный голос мог бы очаровать слушателя и заставить поверить хоть на малую долю даже самым нелепым его утверждениям.

— Самые мягкие кремы и сильные эликсиры по древним формулам — но там ещё и большая магия, Дэйв. Настоящая магия.

Дэвид поднял взгляд на высокое окно, откуда улетела белая птица. Крылатый наблюдатель не вернулся. Дэвид не верил, что он вернётся — даже если он простоит там до конца жизни, высматривая его.

— В той глубокой тайной комнате есть настоящая