она не знала, что реально. Она была уверена лишь в одном: часики тикают.
Глава 41. Опять за рыбу деньги
Телефон Лайлы пронзительно зазвонил, вырвав её из сна, полного образов, которые она предпочла бы не видеть, и отголосков шепчущих голосов: «он снова убьет», «игла», «Роза». Она лежала, свернувшись калачиком на ковре в гостиной, окруженная разбросанными школьными тетрадями Эллисон. Некоторые из них стояли домиком, напоминая пригородные коттеджи с одинаковыми садами, и каждый хранил свою историю под крышей.
Она нащупала телефон и ответила:
— Да, Ребекка?
— О! — Ребекка звучала потрясенно. — Ты взяла трубку!
— Похоже на то. — Лайла зевнула, направляясь в кухню за крайне необходимым кофе. Было пять утра, беспросветная темень.
— Не надо такого тона, подруга. Ты не выходила на связь больше суток. Когда Джимми узнал, что Фарлинг исчезла, мы не на шутку разволновались.
Лайла замерла у чайника. Фарлинг. Она всё это время давала Лайле подсказки — все эти загадочные намеки на её утрату. Возможно, она имела в виду вовсе не Эллисон. Возможно, она говорила об утрате Лайлой уверенности. В собственной жизни и реальности, какими она их знала.
— Ты еще здесь?
Лайла кашлянула, взяла себя в руки.
— Да, извини. Просто была занята. — Как она могла объяснить то, что нашла в лесу? Проще даже не пытаться. — Расследованием.
— Это хорошо? Наверное. — В голосе начальницы слышалось сомнение.
— Иногда мне просто нужно время, чтобы подумать.
Ребекка рассмеялась:
— Да ладно тебе! Ты никогда не перестаешь думать.
— Ладно, тогда иногда мне нужно не думать.
— А ты пробовала сенсорную депривац…
— Камеры сенсорной депривации? — перебила Лайла. — Ага. Схватила паническую атаку, нажала на тревожную кнопку и вывалилась оттуда, как полудохлая рыба, жадно хватая ртом воздух.
— Тогда не это, а как насчет…
— Я также пробовала практики осознанности, чтобы в моей голове стало поменьше всякой «осознанности», — снова вклинилась Лайла. Люди, пытающиеся помочь, часто раздражают и редко приносят пользу. — И прежде чем ты предложишь: йога, пилатес, иппотерапия… Единственное, что помогает — это таблетки от СДВГ, но их сейчас днем с огнем не сыщешь.
— Ладно, замолкаю. С меня большой бокал вина, когда выберемся куда-нибудь. Хотя боюсь, это будет нескоро. — Тон Ребекки изменился.
— Что случилось?
Когда начальница заговорила снова, её голос стал еще мрачнее:
— Очередное «сказочное» убийство. На этот раз на острове Уайт.
— Что?! — Лайла была так отвлечена своим открытием в лесу за «Коттеджем в Нью-Форесте», что почти не думала об убийце, разгуливающем на свободе. Что она за детектив после этого? Что она за человек?
— Гримм-Потрошитель добрался до Ла-Манша.
— Какой это персонаж? — Ночные голоса-шепоты вернулись. — Нет, постой, не говори. Шиповничек, более известная как Спящая красавица?
Наступила пауза.
— Откуда ты знала? — В словах Ребекки промелькнула тень подозрения.
Как Лайле было объяснить, что она слышит голос своей создательницы у себя в голове? Она начала юлить, подыскивая правдоподобную логическую цепочку:
— Это казалось вероятным. Он идет по самым известным сказкам братьев Гримм. Если не Спящая красавица, то была бы Рапунцель или Румпельштильцхен.
— Что ж, ты попала в яблочко.
— У жертвы есть татуировка с розой? И была ли она убита иглой?
Ребекка заколебалась:
— Мы еще не знаем причину смерти, но её нашли у скал Нидлс (скалы «Иглы»). Собирайся и дуй на остров Уайт. Встретишься с Джимми на первом пароме из Лимингтона через час.
Глава 42. Иглы
Проревел паромный гудок. Лайла стояла на пассажирской палубе, не испытывая ни капли сочувствия к ноябрьскому солнцу: было 8:15 утра, и оно всё еще было слишком слабым, чтобы вскарабкаться на небосклон. Оно лишь слегка окрасило море в лиловый цвет, но пока не тревожило облака.
В то морозное утро, когда Лайла стояла на пороге с ключами от машины в руке, соблазн заползти обратно в постель был велик. Она даже подумывала вернуться в ту белую комнату-куб и исчезнуть. Но она продолжила путь. И раз уж она заставила себя выйти из дома и взойти на этот чертов корабль, то солнце могло бы сделать хотя бы малую малость — явить свой лик.
Джимми почти всё время с момента их встречи в гавани спрашивал, в порядке ли она. После того как она в третий раз ответила, что всё нормально, он наконец согласился оставить эту тему. Теперь он смотрел через перила на воду.
— Обожаю паромы. Такое чувство, будто ты в лимбе.
— В чем?
— В лимбе. Пространство, где ты уже не в море, но еще не на суше. Как пирсы. Моя мама всегда об этом говорила.
— Думаю, ты имеешь в виду «лиминальное пространство». — Лайла не стала смеяться над его речевой ошибкой. Она сама не знала, откуда в её голове взялось слово «лиминальный». Или «малапропизм». Видимо, от Кейти. Если бы Лайла знала, что так будет, она бы еще меньше внимания уделяла школьным урокам.
Джимми рассмеялся:
— Точно! Ли-ми-наль-но-е.
— Думаю, ты прав в обоих смыслах. Паромы — это и странные лиминальные зоны, и своего рода лимб в католическом понимании: ни рай, ни ад, самое преддверие. Место для некрещеных младенцев и праведников, умерших до пришествия Христа. Они обречены слоняться в этом лимбе, как застрявшие в лифте — ни вверх, ни вниз.
Джимми вздрогнул.
— Я не по части церкви. — Он взглянул на дверь, ведущую в основную часть парома. Урчание в его животе заставило пожилую женщину обернуться и улыбнуться. — Я еще не завтракал. Тебе что-нибудь взять?
— Кофе и любую выпечку, какую найдешь.
Джимми зашагал в буфет, что-то насвистывая. Лайла понимала: скорее всего, он тоже плод воображения писательницы, но она ощутила укол ревности от того, насколько он был беззаботным. Почему именно в её кости должна быть вписана травма? И почему она обязана об этом знать?
Но он был прав. Паромы — странные места. Впервые она услышала о Хароне, паромщике из греческих мифов, перевозящем души через Стикс, от Эллисон. Та читала с трех лет и обожала изучать абсолютно всё. Оказавшись на пароме, Эллисон всегда оглядывалась, пытаясь вычислить, не скрывается ли под маской одного из пассажиров или членов экипажа Харон. Если на ком-то был плащ или длинное пальто, она держалась от него подальше.
Лайла тоже любила паромы, а еще пирсы, бродячие ярмарки и песчаные отмели, обнажающиеся во время отлива. Размышляя об этих местах, она поняла, почему всегда чувствовала себя как дома в промежуточных зонах, будучи вечной аномалией. Она сама была лиминальным существом. Между вымыслом и
