Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 88
– Начнешь прощать всех и каждого, можешь увлечься и простить родителей, – предупреждает Мэри. – Не думаю, что тебе это нужно. Разве они простили тебя, следуя своей всепрощающей христианской морали? Ты послала им письмо, и где ответ? И это люди, проповедующие милосердие! На словах!
– Нет, они и живут так. После... того происшествия они навестили меня в больнице, сказали, что простили Стивена и Джемму. И что я тоже должна простить. По-моему, я единственная, кто так и не заслужил их прощение.
– Следовательно, ты единственный человек на свете, который прощения не заслуживает. Худший человек на свете, так?
– Да.
Вопрос Мэри вскрыл невидимый нарыв. Этого я так боялась? Стоило встретиться лицом к лицу со своим страхом, и он улетучился, оставив лишь гулкую пустоту. Веки смыкаются. Спать...
Мэри осторожно касается моего плеча:
– Нет, не так. Рут, ты не худший человек, а по-настоящему уникальный. Неужели не понимаешь? Лишь тебе удалось задеть твоих родителей за живое. Ты накричала на них, высказала такое, что им никто сказать не отваживался. Физическое насилие простить несложно, если, конечно, ты не жертва. «Стивен и Джемма? Прощены! Они ведь лишь хотели убить нашу дочь! Сорвавший с нас розовые очки? Вот ему нет прощения!» Понимаешь, о чем я?
Вроде бы понимаю. Если способна простить Стивена и Джемму, значит, я лучше и милосерднее, чем мои родители, хотя и не христианка, и в Бога не верю. Мэри, Стивен, Джемма, мама, папа, я сама – может, я смогу простить всех.
– Я о том, что твои родители – жуткие говнюки. Пошли они куда подальше!
Я слабо улыбаюсь и прошу:
– А теперь расскажи про Марту и Эйдена.
Огонек в глазах Мэри гаснет, словно внутри перегорела лампочка или сели батарейки.
– С одним условием. Это моя история, поэтому судья и палач в ней я. Захочешь кого-то пожалеть или оправдать – пожалуйста, только не вслух. Я не так великодушна, как ты.
Я киваю. Мэри куда свободнее меня, особенно в отношении чувства вины. Она научилась жить со своим горем и даже обратила его себе во благо. Смогу я стать такой, как она, или навсегда останусь невидимым прокурором, строго наблюдающим за каждым своим шагом?
Мэри встает и опять закуривает.
– Эйден и Марта встретились на собеседовании. На факультете искусства кембриджского Тринити-колледжа выбирали младшего научного сотрудника. Должность получил Эйден, а Марта отчаянно храбрилась и потчевала народ болтовней о том, что все ее беды от денег. – Мэри улыбается. – Помню, у нас вела уроки практикантка, которая однажды спросила, сколько телевизоров в домах наших родителей. Больше всего оказалось у Мартиных – семь. Практикантка онемела от удивления. Эдакая луддитка, поборница всего естественного, она решила уточнить, в каких комнатах стоят телевизоры. Марта с ходу перечислила шесть: на кухне, в гостиной, в родительской спальне, в ее спальне, в комнате отдыха, в летнем домике. Практикантка спросила про седьмой, а Марта, безошибочно предугадав ответную реакцию, замялась. Практикантка настаивала, и Марта, покраснев, сказала: «В родительском самолете».
– У них был собственный самолет?
– Да, во всей школе таким чудом могла похвастаться лишь Марта. Вертолеты были, а вот самолет... Сейчас-то здесь многие ученицы на личных самолетах летают! Так или иначе, должность в Тринити-колледж Марта не получила вовсе не из-за денег. Как художника Эйдена ценили больше, чем ее как писательницу, и она прекрасно это понимала.
Перед глазами темнеет.
– Эйден – художник?..
– Ты не в курсе?
– Нет.
– Никогда не заставала Эйдена за работой и не видела его картин?
– Он не писал картины, то есть не пишет, – лепечу я. Мне словно рассказывают о чужаке, мало похожем на человека, которого я знаю. Или думаю, что знаю... – Если б писал, я наверняка бы увидела. Эйден... – опрометчиво начинаю я. Хотя почему бы и нет? Разве есть повод скрывать? – Когда мы встретились, он жил в комнате за мастерской. На стене там висели пустые рамы, он сам их сделал. Пустые рамы, без картин.
– Так он бросил писать? – тихо спрашивает Мэри, покачиваясь с пятки на носок. – Хорошо...
– Зачем Эйден это сделал? Зачем повесил на стены пустые рамы? – вслух вопрошаю я, а себе задаю совершенно другие вопросы. Почему Эйден не говорил мне, что знает о Джемме и Стивене? Каким образом он узнал о них?
– Сколько пустых рам в той комнате?
– Не знаю... Не считала.
– Больше десяти?
– Да.
– Около ста?
– Нет, намного меньше. Не знаю... пятнадцать... двадцать.
– Я точно знаю сколько. При случае пересчитай, увидишь, что я права.
Все, кроме меня, знают то, что не могут знать, а я не знаю даже то, что могла бы, обязана знать. Эйден из бедной семьи? Сколько телевизоров было в доме его родителей? Я лихорадочно вспоминаю все, что Эйден рассказывал о детстве. Он любил животных, хотел завести кошку, но не решался из-за родительского запрета. Он завидовал приятелям, у которых были собственные комнаты, потому что мечтал об уединении. Старшие брат с сестрой казались совершенно чужими.
– Их восемнадцать, – говорит Мэри. – Пустых рам восемнадцать.
ЗВЕЗДЫ НОВОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
«Таймс», 23 декабря 1999 года
Их имена вы еще не слышали, но очень скоро услышите. Писатель, художник, актер, комик, певец – этим молодым талантам Великобритании Сенга Макаллистер пророчит славу и богатство.
Сегодня в студии на Хокстон-стрит я встречаюсь с пятью потрясающе талантливыми людьми. Они участвуют в фотосессии для запущенного журналом «Вог» проекта «Новый талант, новый стиль», но в перерывах между укладкой, маникюром и выщипыванием бровей любезно согласились уделить мне по паре минут и рассказать, каково штурмовать заоблачные высоты славы.
Эйден Сид, художник
Молодой и перспективный – это про Эйдена. В тридцать два года он проходит аспирантуру при Национальной портретной галерее, а до этого целых два года наслаждался завидной должностью младшего научного сотрудника на факультете искусств в кембриджском Тринити-колледж. По словам Эйдена, среди соискателей значились не только художники, но и писатели, и композиторы, но он побил их всех. «Побил, конечно же, не в буквальном смысле! – смеется Эйден. – Вряд ли я талантливее других кандидатов. Мне просто повезло: кому-то понравилась моя работа». Скромность к лицу Эйдену, талантом которого восхищается весь мир искусства. В феврале следующего года в известной лондонской галерее «Тик-так» состоится его первая персональная выставка. Йен Гарнер, владелица галереи, называет Эйдена «виртуозом и чистым гением». Я поинтересовалась, в чем заключались его обязанности как младшего научного сотрудника. «В Тринити-колледж издревле покровительствовали точным наукам, а я в рамках своей должности покровительствовал искусству. Звучит напыщенно, но получилось именно так. Мне предоставили полную свободу творчества – позволили целыми днями заниматься живописью и платили жалованье. Сказка, а не должность! При этом научной степени у меня нет. Я простой художник и простой человек».
Простотой Эйден гордится. Он вырос в Калвер-Вэлли; муниципальный микрорайон, где жила его семья, иначе как гетто не назовешь. Его мать Полин работала уборщицей и умерла, когда Эйдену исполнилось двенадцать, а отца он никогда не знал. «Первая зубная щетка у меня появилась лет в одиннадцать. Я ей краски смешивал!» – вспоминает Эйден. Разумеется, мать-уборщица холст и кисти не покупала, поэтому Эйдену приходилось воровать в школе. «Я знал, воровать плохо, но без живописи не мог существовать. Вокруг пили, курили, а я рисовал как одержимый». В семье увлечение живописью сочли бы странным, и юный Эйден прятал свои работы в доме лучшего друга Джима. «Его родители жили совершенно в другом мире. Они всегда поощряли мое творчество». Ребенком и подростком Эйден рисовал на том, что попадется под руку, – на картонных коробках, пачках сигарет. В шестнадцать он бросил школу, устроился работать на мясокомбинат и за несколько лет скопил денег на колледж. «Работать было тяжело, – признается Эйден, – но я благодарен судьбе за те годы. В колледже я попал к великолепному преподавателю живописи, который сказал: “Эйден, настоящему художнику необходим жизненный опыт”. Полагаю, он прав».
Несмотря на очевидный талант и многочисленные предложения любителей искусства, Эйден еще не продал ни одной картины. Все, что он до сих пор создал, его не устраивает. Эйден работает медленно, усердно и готов отдать в чужие руки лишь безупречную, на его взгляд, картину. Такое впечатление, что самоцензура у него жесточайшая. «Сейчас параллельно довожу до ума восемнадцать картин. Я занимаюсь ими довольно давно и считаю, что лишь их можно представить на суд зрителей». Эти картины и появятся на февральской выставке в галерее «Тик-так». Они мрачные, гнетущие и, моде вопреки, образные. «Мода для меня – пустой звук! – с нескрываемой гордостью заявляет Эйден. – Можно использовать классические приемы и оставаться современным. Не понимаю тех, кто отрекается от векового знания и опыта. По-моему, это верх надменности. Моя цель – отталкиваться от мирового художественного наследия, а не начинать с нуля».
Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 88
