интересно: кто тогда брал у меня интервью для «Берлинер рундшау»?
Прищурившись, Бишоп-Петерсен переспрашивает:
– Тогда?
Я киваю:
– Примерно через год после исчезновения Джули. Мне написали в «Фейсбуке» – от вашего имени. Пообещали дать мне возможность рассказать свою версию.
Бишоп-Петерсен растерянно моргает:
– Это был не я.
– Конечно, не вы. Я уже и сам это понял. Тем более что я тогда лично встречался с тем, кто выдавал себя за вас.
– Ну, значит… кто-то пошутил, – говорит он и торопливо добавляет: – Неудачно пошутил.
Делаю шаг к нему, он машинально пятится и натыкается спиной на вешалку у входа. Быстро оглядывается, потом снова смотрит на меня. Ах, эти глазки, маленькие, глупые, поросячьи глазки, которые смотрят на меня так испуганно… Лицо бледное как мел.
– Не держите меня за идиота, – говорю я все так же спокойно, без намека на раздражение, и это дается мне удивительно легко. Приятно, чертовски приятно оказаться тем, у кого власть. Не быть жертвой – хотя бы раз. – В конце концов, статью опубликовали. А вы работали в редакции.
Делаю еще один шаг вперед; он отступает, на этот раз лишь слегка задевая плечом вешалку.
– Я был стажером! – выпаливает он в панике. – Мне тридцать девять, господин Вагнер! Двадцать лет назад я разве что кофе разносил и бумагу копировал! Кто бы доверил мне статью? Да еще такую!
– Тогда кто использовал ваше имя? – Голос у меня становится резче, я делаю еще один шаг вперед, и мужчина снова отступает.
– Откуда мне знать?! – взвизгивает он.
Внезапно бросается на меня, сбивает с ног, и я с грохотом ударяюсь затылком о запертую входную дверь. Бишоп-Петерсен, похоже, осознает, что это его шанс, и валит меня на пол. Рана на затылке пульсирует – адская боль. Одной рукой он вцепляется мне в лицо, сминая нос, – по губе течет кровь. Второй рукой шарит у меня по штанам – прямо там, где в кармане лежит связка ключей. До меня резко доходит, что будет, если ему удастся сейчас выбраться из дома. Что со мной будет потом.
Я открываю рот, кричу – и одновременно вгрызаюсь в него, выплескивая всю злость, что копилась годами. Во рту – вкус крови. Чувствую, как его сопротивление слабеет. Сбрасываю его с себя, поднимаюсь, встаю над ним, широко расставив ноги, смотрю сверху вниз. Провожу рукой по лицу – смешались слезы, пот, кровь. Потом дотрагиваюсь до затылка. Рана снова кровоточит.
– Простите, – говорю, – но в таком виде я вас отпустить не могу. Так вы ничего не поймете. А теперь дайте мне, пожалуйста, ваш телефон.
ТЕО
Лиза – да она вся на взводе, еще и бледная как полотно… Железо, девочка, ну сколько можно тебе повторять?! Я подхожу к ней с ружьем в руках. Из этого самого ружья мой отец усмирил проклятых тварей во время нашествия кабанов в пятьдесят четвертом. Мясо – хороший источник железа. Или свекла, на худой конец. Но она будто нарочно меня не слушает. А ведь я – врач. И к тому же в шляпе. А мужчина в шляпе – он всегда с планом.
– Двустволка «Зауэр», – говорю я, протягивая красавицу в сторону Лизы. Та отшатывается.
– Тео… – Голос у нее испуганный.
– Не самый надежный вариант, знаю, – соглашаюсь я и засовываю указательный палец в верхний ствол. – Даже будь у меня подходящие патроны, эта штука настолько старая, что спусковой крючок не двигается уже с семидесятых. Но… – Меняю положение ружья в руках – теперь оно лежит по диагонали: ствол смотрит вниз и влево, деревянный приклад – вверх и вправо, – и делаю им несколько размашистых движений. – Шишку набить хватит с лихвой.
– То есть… оно не стреляет?
– Увы, дорогая моя, именно так.
– Точно?
Я вскидываю ружье, прицеливаюсь, нажимаю на спуск – все за долю секунды, и Лиза разве что успевает от удивления открыть рот.
– Видишь? – говорю. – Не стреляет.
Тем не менее Лиза оседает на пол, будто ее подстрелили. Шмяк – и ноги подкашиваются, и вот она уже сидит на заднице. Давление, наверное. У пациентов с железодефицитом оно слабое. У Веры тоже было слабое – из-за болезни, лейкемии. Новая терапия казалась многообещающей; коллеги из Штатов убедили даже меня, старого циника. И действительно, некоторое время казалось, что все может наладиться – настолько, насколько вообще могло наладиться без Джули. Последнее, что сказала Вера, когда лежала в больничной палате, держась за мою руку из последних сил, было: «Джули…»
Я опускаю ружье, хватаю с кресла одеяло и говорю Лизе:
– Нам пора.
Ну да, сообразительной эту девочку не назовешь. Кажется, только когда мы уже мчимся в ее маленькой серебристой жестянке в сторону Груневальда, до нее по-настоящему доходит, что к чему. Ведь очевидно, что мы должны устроить засаду. Она же сама все видела и сняла на камеру: кто-то был в комнате Джули. Кто-то, кто вполне может вернуться. И я буду поджидать его с ружьишком, чтобы врезать по башке и наконец получить ответ на главный вопрос: где моя дочь?
То же самое я спрашиваю у чертова компьютера, который Лиза снова усадила мне на колени, чтобы я мог проверять почту прямо в пути. Лиза говорит, нам лучше говорить, будто мы ждем ответа от Щелкунчика, а не утверждать, что письма правда от Джули. Я ответил: «Бла-бла», и потом: «Ладно», потому что мы уже тысячу раз все это пережевали и каждый раз упирались в один и тот же вопрос: откуда посторонний человек может знать слово «небесноземельносиний»? А с другой стороны, мне не хочется расстраивать Лизу еще больше. Это работа не для молодых женщин с анемией, а для мужчин в шляпе и с ружьем.
– Где моя дочь?
Экран упрямо молчит. Ни одного нового письма. Дергаю крышку ноутбука.
– Осторожнее, Тео, – говорит Лив. – Он нам еще пригодится.
– Смотри лучше на дорогу, – отвечаю я.
Однажды Лиза чуть нас не угробила, когда на полной скорости – сто километров в час – дернула руль прямо посреди автобана. Похоже, сейчас она немного не в духе – возможно, из-за того, что ружье оказалось неисправным. По ее мнению, я вообще должен был оставить его дома, но об этом, конечно, и речи быть не могло. Я больше и шагу без него не сделаю. А может, она злится из-за того, что сама не догадалась устроить засаду в моем старом доме… Впрочем, мне все равно – с женскими капризами я умею справляться. Веру можно было отвлечь цветами, Софию я водил на ярмарку, мы катались на каруселях, а потом я покупал ей
