ним поговорить.
– Госпожа Келлер, – отвечает Бергман тоном школьного учителя, – вы же знаете: закон о защите свидетелей.
На этом он прощается, чтобы, как сам говорит, «отправиться к рыбкам».
Лив едва успевает попрощаться, как открывается дверь в спальню. В коридор выходит Тео – с небрежно скрученным одеялом под мышкой и в дурацкой рыбацкой панамке на голове.
– Почему ты дала мне уснуть, Лиза?
Лив откладывает телефон и ручку в сторону:
– Ты очень устал, Тео. Тебе нужно было хоть немного передохнуть.
– Есть новое письмо?
Лив качает головой – и только потом вспоминает, что так увлеклась разговором с Бергманом, что совсем забыла обновить почту. Она тянется через стол за ноутбуком. Новых писем действительно нет.
– Увы, ничего, – говорит Лив и поднимает взгляд на Тео, все еще стоящего посреди комнаты с одеялом и в шляпе. – А ты куда собрался?
Он смотрит на нее с упреком, будто уже сто раз объяснял, а она опять не поняла.
– Я не собираюсь проводить еще одну ночь в неудобной долке.
Лив недоуменно моргает:
– Где?
– Мы отправимся на наблюдательный пост!
Она по-прежнему ничего не понимает, и тогда Тео взрывается:
– Ну, к дому же! Вдруг этот ублюдок вернется? Пусть возвращается! Я буду ждать его!
Он бросает одеяло на спинку стула и молча направляется к холодильнику. Через секунду Лив слышит скрежет и напряженное пыхтение – Тео сдвигает старенький, чуть выше метра, холодильник.
– Что ты… – начинает Лив, но не успевает закончить вопрос – Тео просовывает руку в образовавшуюся щель между холодильником и стеной и вытаскивает старое охотничье ружье.
ДАНИЭЛЬ
За рулем – Бишоп-Петерсен, я указываю дорогу. Боковым зрением замечаю, как у него дрожат пальцы на руле и как он то и дело бросает на меня тревожные взгляды. Он боится, и ему не удается скрыть свой страх. Я в этом лучше. По крайней мере, мне хочется в это верить. Сжимаю челюсти, чтобы не выдать эмоций, и упрямо смотрю вперед, на дорогу. Хочется сказать тысячу вещей, но я заставляю себя молчать. Чем неувереннее чувствует себя Бишоп-Петерсен, чем хуже понимает, что происходит, тем лучше для меня. Я знаю, что совершаю ошибку, – понял еще тогда, когда ткнул ему зажигалкой под ребра и приказал сесть в машину. Но пути назад больше нет – ни для него, ни для меня.
– Куда мы едем? – спрашивает он тихо. Между строк читается: «Только не трогай меня». Я улавливаю мольбу в его голосе – и наслаждаюсь ею.
Я не отвечаю. Мучаю его. Так же, как он мучил меня. Потом говорю:
– Вы хотели правду. Я вам ее покажу.
Снова указываю, куда ехать, – в свой район. Сначала я думал припарковаться подальше от дома, чтобы никто не увидел его машину у моего дома. Но тогда нам пришлось бы идти пешком, а я не хочу рисковать: вдруг он попытается сбежать или начнет звать на помощь и поднимет на уши всю округу? К тому же у нас машины одной марки – даже цвет совпадает. Различить их можно только по номеру, но кто вообще смотрит на номера? Кому когда было дело до деталей, когда речь шла обо мне и моей истории?
Позволяю ему подъехать прямо к дому, рассчитывая, что нескольких шагов до двери ему не хватит, чтобы собраться с духом – и тем более с планом – и попытаться сбежать. Судя по тому, с каким трудом он выбирается из машины, я не ошибся. Он дрожит с головы до пят, будто в лихорадке, и даже послушно остается стоять у двери, опершись рукой о кузов, словно ищет хоть какую-то опору. Я обхожу машину и кладу ему ладонь на плечо – мягко, но настойчиво. Направляю к дому.
Но когда пытаюсь открыть дверь – не так-то просто вставить в замок ключ при тусклом свете фонаря, особенно одной рукой – во взгляде Бишоп-Петерсена что-то меняется. Он не знает, что ждет внутри, но понимает: стоит переступить порог – и он окажется полностью в моей власти. И он прав. Дом небольшой, но старый. Толстые стены глушат любой звук. Жалюзи опущены – как почти всегда. Бишоп-Петерсен вздрагивает и начинает вертеть головой, будто ищет путь к бегству. Но я уже открываю дверь и, не давая ему времени, заталкиваю внутрь – в узкий, темный коридор. Щелкаю выключателем. Вставляю ключ с внутренней стороны и нарочито медленно поворачиваю его вправо.
Бишоп-Петерсен сдавленно всхлипывает.
– Почему… почему мы здесь? Что вы собираетесь со мной сделать? – спрашивает он.
Я не спешу с ответом – сначала медленно вытаскиваю ключ из замка, убираю в карман и только потом спокойно говорю:
– Я хочу кое-что прояснить. Пожалуйста, отдайте мне ваш телефон.
– Прояснить? Что именно? – Он нервно переступает с ноги на ногу. – Послушайте, мы же даже незнакомы, так ведь?
– Незнакомы? Вы не знаете, кто я? Телефон, пожалуйста.
Он еле заметно качает головой.
– Даниэль Вагнер, – представляюсь я. – Полоса двенадцать.
В его лице что-то меняется. Похоже, до него начинает доходить.
– Вспомнили? – уточняю. – Это ведь вы написали вчерашнюю статью в «Абендблатт»?
– Да… да, я. Но…
– Но?
Бишоп-Петерсен медлит, потом расправляет плечи.
– Послушайте, господин Вагнер, если вы недовольны подачей материала, мы можем это обсудить.
– Именно этим мы и займемся, – киваю я.
– Только вы должны понимать: в нашей стране существует свобода прессы. Кроме того, я ничего не выдумал – по каждому пункту статьи у меня есть источники. И с точки зрения закона…
– С точки зрения закона? – Я коротко смеюсь. – Знаете, мне уже давно плевать на закон. Я еще много лет назад понял, как все устроено. Быть правым и добиться правды – две большие разницы. А людям – вашим читателям – вообще плевать. Для них напечатанное слово – истина в последней инстанции.
Во время моего монолога Бишоп-Петерсен вытягивает перед собой руки и начинает поднимать и опускать их в каком-то нелепом ритме – наверное, пытается меня успокоить. Но я и так спокоен. Настолько спокоен и собран, что самому странно. От того жалкого парня-тряпки, который когда-то струсил после обычного разговора с отцом своей девушки, не осталось ни следа. Как и от человека, который всего несколько минут назад сидел в машине на пассажирском сиденье, пряча трясущиеся руки под бедрами, лишь бы водитель не заметил, как сильно он нервничает. Будто я не только смирился с неизбежностью происходящего, но даже начал получать удовольствие.
– Опровержение? – предлагает Бишоп-Петерсен, все еще размахивая руками. – Если речь об этом… ну, мы можем обсудить…
– Неплохое начало, – улыбаюсь я. – Но мне вот что
