яблоко в карамели – и она снова улыбалась. Только Джули была крепким орешком.
Я невольно усмехаюсь.
– Что? – спрашивает Лиза.
– Джули, – объясняю я. – Если она на меня злилась, то могла по две недели со мной не разговаривать. Передавала мне все через Веру или Софию, даже если мы находились в одной комнате.
– Часто такое бывало?
Я качаю головой:
– Всего несколько раз.
– Помнишь, когда именно? – Лиза тянется к самодельной конструкции из толстого черного скотча, с помощью которой закрепила на панели мигающую красным лампочку видеокамеру – наверное, проверяет, все ли держится при ее манере вождения. – Например, когда ты запретил ей встречаться с Даниэлем Вагнером? – добавляет она, когда я не сразу отвечаю.
– Нет, встречаться им запретила Вера, – говорю я. – Но я считал, что Вера права. Джули была для него слишком юна. И вообще слишком хороша. Мы с Джули ругались по другим поводам. Она тоже считала, что из-за работы меня никогда не бывает рядом. Но это неправда – ну, по большей части. Клянусь, я всегда брал выходной, если у моих дочек намечалось что-то важное. Просто если в середине мероприятия начинал пищать пейджер, то мне приходилось уйти. Она не могла этого понять. Впрочем, как и Вера. Знаешь, смерти плевать…
– Знаю, – перебивает меня Лиза, наверное, чтобы я не начал сердиться. – Ты ведь был директором клиники торакальной и сердечной хирургии.
– И сосудистой тоже, – добавляю я для полноты картины и вижу, как Лиза кивает.
– Значит, ты был не против того, что Джули встречалась с Даниэлем Вагнером?
– Ну, как сказать… Был, конечно. Я же сказал: Вера была права. Поэтому по ее просьбе я позвонил этому болвану и все с ним прояснил. Но я думал, что все закончится само собой. У Джули всегда была толпа поклонников – она же такая красивая, умная, могла обворожить любого…
– Однако после ее исчезновения ты поехал прямиком к Даниэлю Вагнеру и напал на него. Почему? Ведь ты сам говоришь, что считал его болваном и не воспринимал их отношения всерьез?
Мне приходится подумать, но потом я вспоминаю:
– Мы с Верой сразу решили: если кто и был замешан, то только он.
– Почему?
– Ну, остальные были еще мальчишками. А этот, как его там… – Я бросаю взгляд на Лизу. – Вера ведь была права. Он был уже взрослым и сам должен был понимать, что Джули для него слишком юна. Ну скажи, какой нормальный взрослый мужчина всерьез верит, что шестнадцатилетняя девочка – его большая любовь? Это же ненормально.
– Но потом ты отказался от своих подозрений.
Я бормочу:
– Ну, была та бумажка, и мне больше нельзя было к нему приближаться. Поэтому мы наняли частного детектива, чтобы следить за ним.
– Вы… – Лиза резко дергает руль. – И ты рассказываешь мне об этом только сейчас?!
– Детектив ничего не выяснил! Неделями таскался за этим… этим, как его там…
– Вагнером.
– Да-да, за ним. Неделями по пятам ходил – и всё впустую. Этот…
– Вагнер.
– Да. Он вообще из дома не выходил. Сидел там с матерью, они что-то обсуждали, кричали, рольставни были опущены… Даже за продуктами не выходил. Я вообще не знаю, как они там выживали. – Ноутбук у меня на коленях съезжает, я начинаю дрожать. – Думаешь, это все-таки был он? Вера была права? Это он? Это он забрал мою Джули? – Я решительно хватаюсь за руль и ору: – Разворачивайся! Мы едем к нему! Немедленно, прямо сейчас!
Ноутбук падает набок, Лиза отбрасывает мою руку. А я все кричу, чтобы она, черт возьми, разворачивалась, что этот, как его там… все это время нас обманывал, водил за нос уже двадцать лет, избавился от меня с помощью полиции и прокурора, который поставил свою печать на бумажке, и если б я тогда снова к нему сунулся, меня посадили бы, что он не болван, а сам дьявол, он забрал Джули и держит ее у себя, Лиза, черт возьми, я кричу, она кричит, мы оба кричим, и вдруг… этот, как его…
ДАНИЭЛЬ
Мне почти жаль этого Бишоп-Петерсена. Он поднимается по лестнице, то и дело оглядываясь через плечо – вернее, через мою голову – и бросая взгляд на входную дверь, будто надеется, что вот-вот кто-нибудь войдет и придет ему на помощь. Но такова уж надежда. Она заставляет людей делать глупости, соблазняет их возможностью, которой на самом деле не существует. Впрочем, осознание этого не заложено в нашей природе. На одном из поворотов Бишоп-Петерсен в очередной раз оборачивается, цепляется носком ботинка за ковер на ступенях и спотыкается. Я киваю, давая знак двигаться дальше. Он вздрагивает, втягивает плечи, будто его поймали с поличным, отворачивается и покорно идет дальше.
Тринадцать ступеней. Всего тринадцать, но, наверное, они кажутся длиннее, если не знаешь, что ждет наверху. И снова я не могу сдержать легкое удовлетворение. Когда он лежал на полу после нашей возни, то пытался делать вид, будто серьезно ранен, – держался за ребра и, притворно постанывая, умолял отвезти его в больницу. Клялся, что никто ничего не узнает. Но стоило мне сделать шаг в его сторону – и он тут же вскочил на ноги, как молодая лань.
Оказавшись наверху, я говорю:
– Вторая дверь слева.
Та самая, которую по ошибке пыталась открыть Вики во время нашего с ней «свидания». Комната, как всегда, заперта. Ключ от нее я ношу вместе с ключом от входной двери на связке, которую теперь вытаскиваю из кармана. Бишоп-Петерсен с широко раскрытыми глазами следит сначала за моими руками, потом за замком. Я стараюсь открыть дверь как можно тише и, впуская его внутрь, шепотом прошу не шуметь.
В комнате темно – не кромешно, но достаточно, чтобы отгородиться от внешнего мира. Верхняя часть жалюзи приподнята: несколько щелей остаются открытыми, так что днем сквозь прорези пробивается немного солнца, а ночью – немного света от уличных фонарей. Этого хватает, чтобы не терять счет времени и не теряться в пространстве. Сейчас еще и в коридоре горит свет, так что Бишоп-Петерсену проще сориентироваться.
Он делает всего два шага в комнату и замирает. Тело будто прирастает к месту, только шея и голова медленно поворачиваются во все стороны. Я становлюсь рядом, чтобы ничего не упустить, наблюдаю, как его взгляд скользит от затемненных окон к остальной части комнаты. Скользит по фотографиям – старым, еще в рамках, на которых я маленький, с мамой, и относительно новым, которые я просто распечатал и кнопками приколол к стенам. Часто это одни и те же фотографии, пять или шесть подряд. Но Джули была так хороша, и я
