является стопроцентным доказательством того, что за ником
Nutcracker11 действительно скрывается Джули. София могла это знать. Могли знать и какие-нибудь подруги Джули, с кем она ходила на танцы. Даниэль Вагнер – тоже. Или кто-то еще, кто даже не приходит Лив в голову, потому что она слишком мало знает о людях, окружавших Джули. Но кто из них стал бы писать такие письма – и зачем?
София – точно нет, это очевидно. Даниэль Вагнер тоже – особенно если он действительно причастен к исчезновению Джули. Нет. Лив уверена: если письма пишет не сама Джули, а кто-то другой – особенно сейчас, когда спустя столько лет это дело снова на слуху, – значит, причина именно в том, что дело снова на слуху. Кто-то хочет вмешаться. Как тот парень из компании Джули, о котором рассказывал Бергман. Может, чтобы привлечь к себе внимание. А может, ему просто нравится водить близких за нос и он получает извращенное удовольствие от их страданий. Факт остается фактом: этот человек должен был знать Джули достаточно хорошо, чтобы понимать, что «Вальс цветов» имеет для нее особое значение.
Тео заканчивает и протягивает Лив ноутбук, чтобы она прочитала, что он написал.
Джули, это папа, ТВОЙ ПАПА, который всегда тебя любил и обещал защищать тебя, пока жив. Я поклялся тебе в этом в день твоего рождения, ангел мой. Я уже многое забываю – голова порой играет со мной злую шутку, – но все еще помню главное. А воспоминания – это ведь не просто картинки в голове, это чувства, которые остаются в сердце. Даже если твое лицо начнет стираться из памяти, я все равно буду знать, как сильно я тебя любил. Я буду помнить, что чувствовал, когда ты сидела у меня на плечах, смотрела вдаль и придумала слово «небесноземельносиний». Буду помнить, как гордился каждым твоим шагом вперед.
Кажется, это я научил тебя кататься на велосипеде. И плавать тоже. Я утешал тебя и всегда старался поддержать. Ты всегда была одним из самых важных людей в моей жизни – важнее многих других и, даже если ты в это порой не верила, важнее, чем работа.
И я хочу извиниться, Джули. В первую очередь за все те разы, когда ты чувствовала, что для меня есть что-то важнее, чем ты. Буду честным: если б я по-прежнему был директором клиники торакальной и сердечно-сосудистой хирургии, и если б сработал мой пейджер, то я все равно ушел бы с твоего школьного спектакля. Потому что я поклялся спасать жизни. Но я говорил бы с тобой по-другому. Я не пообещал бы «все исправить» – а действительно исправил бы. Знаю, ты сейчас думаешь, что есть вещи, которые уже нельзя изменить, и ты права. Конечно, я не могу изменить прошлое и исправить те ситуации, когда разочаровал тебя. Но я теперь стар, Джули. Твоей матери больше нет. Я не могу последовать за ней, пока не найду тебя. Позволь мне провести с тобой еще немного времени, пока я еще могу. Позволь исправить все те разы, когда ты чувствовала, что я тебя подвел. Прошу, позволь тебе помочь. Позволь забрать тебя домой. Скажи, где ты. Тебе нечего бояться. Папа приедет и заберет тебя. Обещаю.
* * *
Час спустя София заезжает на территорию автосервиса. Лив пришлось позвонить ей полдюжины раз, прежде чем она наконец взяла трубку. Неудивительно – в такое-то время… София выглядит так, будто ее выдернули из глубокого сна: лицо опухшее, глаза красные, узкие, слипшиеся.
Лив снова ожидает бурю, как будто это она, а не Тео, виновна в аварии, которая могла закончиться для них обоих плачевно, но, похоже, София просто рада, что все обошлось. Тем не менее она пытается уговорить отца обратиться к своему врачу, Клаусу Делларду. Тот упрямо отказывается, а потом не менее упрямо оправдывается за то, что взял с собой старое ружье и собирается до утра остаться в старом доме. София сопротивляется недолго – может, сказывается усталость, а может, она просто поняла, что Тео все равно сделает по-своему. Возможно, из-за всего вместе, и за последние дни она так устала, что просто не в состоянии больше сопротивляться. Кто-кто, а Лив ее прекрасно понимает. Тем удивительнее, что, доехав до старого дома Новаков в Груневальде, София вдруг говорит, что останется с ними. Видно, что ей не по себе: походка неуверенная, как будто она все еще не до конца проснулась, а когда они останавливаются у ржавых железных ворот, выражение лица у нее такое, будто она и сама не уверена, зачем пришла.
– Тебе не обязательно идти, – тихо говорит Лив, пока Тео, зажав ружье под мышкой, использует свой старый трюк, чтобы открыть ворота.
– Знаю, – отвечает София. – Но я не могу перестать думать, что…
– …что письмо с «небесноземельносиним» действительно могла отправить Джули, – заканчивает за нее Лив и кивает. – Я тоже все время об этом думаю.
Она закусывает губу. Рассказать ли Софии о том, что с тех пор пришло еще два письма от nutcracker11? Но это означало бы переступить через обиду за то, что София скрыла от Лив отношения с Джейсоном Вильмерсом. Лив вздыхает и снова думает о стыде. Будь она на месте Софии, рассказала бы – чужому человеку и еще и в присутствии отца? Нет, точно нет.
– Нам нужно поговорить с глазу на глаз, – говорит Лив и кладет руку Софии на плечо, когда они проходят за Тео через железные ворота.
Включив фонарик на телефоне, она освещает тропинку к дому – и наконец направляет свет прямо на дверной замок. Но Тео не двигается, просто смотрит на нее в полном недоумении.
– Ключ? – осторожно напоминает Лив.
– Ключ? – переспрашивает Тео.
Лив обменяется растерянным взглядом с Софией, которая потом объясняет своему отцу:
– У тебя же был ключ, папа. Ты разве не помнишь?
Тео решительно качает головой.
– Нет у меня никакого ключа. Если б был, я не ночевал бы в той жуткой солодке!
– М-м… вспомни, Тео, – мягко вмешивается Лив. – Ты сам положил ключ в карман, когда мы были здесь вчера. Сказал, что он твой.
– Нет у меня никакого… – начинает он раздраженно, передает Софии ружье и начинает шарить по карманам. И тут: – О.
Конечно, у него есть ключ. Больше к этому никто не возвращается.
* * *
Тео называет это «постом наблюдения» – место слева от кровати Джули, которое не увидеть с порога. Комната выглядит так, будто сюда никто не возвращался. Алтаря нет – словно его и
