– он стоит перед запертой дверью и лихорадочно трясет ручку.
– Что ты творишь?! – Лив не хотела кричать, но все-таки кричит.
Тео поворачивается к ней. Его взгляд – пустой, затуманенный, как будто он и не здесь вовсе. «Только не сейчас, – думает Лив, – только не сейчас, прошу…» Она может лишь догадываться, зачем он пришел, – наверное, решил, что здесь смогут отследить отправителя писем. Другого объяснения она не находит. Но спросить у него ничего нельзя – он молчит, просто уставился в пустоту.
Лив осторожно берет Тео под руку и уводит от дверей. Тело его кажется деревянным, скованным, походка – тяжелая, шаткая, будто он еле держится на ногах. Он должен сесть. Прийти в себя.
Вдалеке Лив замечает скамейку. Они медленно идут туда и садятся. Лив устраивается так близко, что их бедра соприкасаются, – чтобы почувствовать малейшее движение. Чтобы, если Тео вдруг снова решит куда-то уйти, успеть его остановить.
Она снова раскрывает ноутбук. Ей нужны доказательства.
– Джули, – произносит Лив медленно и четко. – Подумай о Джули, Тео. Что первое приходит тебе в голову?
Сначала Тео улыбается, но уже в следующую секунду на лице появляются слезы. Он начинает напевать мелодию, которую Лив однажды уже слышала. Или нет – не однажды. Ее пальцы скользят по клавиатуре:
«Напиши, под какую песню мы танцевали последний танец на выпускном. Иначе я обращусь в полицию. Я не шучу».
«Отправить».
Лив делает глубокий вдох. Осторожно ставит ноутбук рядом, на свободное место на скамейке, одну руку кладет Тео на колено, а другой медленно гладит его по спине. Он не сопротивляется. Просто сидит, напевает и всхлипывает. Проходит несколько минут – и Лив тоже начинает плакать. Чертова болезнь. Чертова ситуация. Все это – слишком.
* * *
Лив отвезла Тео домой. Сейчас он спит, а у нее нет ни времени, ни возможности сидеть и ждать, пока он проснется, – не говоря уже о том, чтобы следить за тем, чтобы он чего не натворил. На столе стоит ноутбук. Каждые несколько минут Лив обновляет страницу с входящими, а в перерывах то делает пометки в блокноте, то берет в руки телефон.
Она уже пыталась дозвониться до Софии. Хотела, чтобы та приехала и сменила ее. Но София не отвечает. Наверное, уже спит. В конце концов, уже почти половина одиннадцатого. Но ведь София сама просила сообщить, если с Тео что-то случится. Параллельно Лив снова и снова возвращается к переписке с Филом, где взгляд каждый раз цепляется за адрес Даниэля Вагнера. С ним тоже нужно поговорить. Срочно. Но правда в том, что Лив боится. Она не хочет быть предвзятой, не хочет считать его опасным только потому, что он – бывший Джули. Да, его довольно быстро исключили из списка подозреваемых, но некоторое время он все же считался причастным. Однако, если уж на то пошло, зачем бы ему приходить к Джейсону Вильмерсу, если не в поисках Джули? Чего он хотел?
Нет, Лив тревожит совсем не то, что Даниэль был подозреваемым, а то, как они с Филом говорили о нем в подкасте. Если уж Майя Вильмерс – чье имя они даже не упомянули – была в ярости, то чего ждать от Даниэля Вагнера, если Лив вдруг заявится к нему на порог и попросит об интервью? Ей придется объясниться – только она и сама не знает как. И вряд ли Вагнеру будет достаточно невнятного «извините» и виновато опущенной головы.
«Я должна быть готова, – думает Лив. – Должна быть готова ко всему». Вагнер не должен счесть ее слабой или некомпетентной. «Алиби!» – вспыхивает в голове. Если Лив покажет, насколько глубоко погрузилась в дело, – возможно, он начнет воспринимать ее всерьез.
Лив снова тянется к блокноту, пролистывает страницы – до той, где записан номер Конрада Бергмана. Гудки идут один за другим, так долго, что Лив уже готова отключиться. «Наверное, Бергман тоже уже спит», – думает она, как вдруг раздается голос:
– Алло?
– Господин Бергман, простите, что так поздно. Это Лив Келлер. Мы вчера записывали интервью по делу Джули Новак. Надеюсь, вы меня помните?
Бергман смеется:
– Да-да, не волнуйтесь. Конечно, помню.
«Конечно», – мысленно повторяет Лив и закатывает глаза, поражаясь самой себе. Ну да, не все ее собеседники страдают потерей памяти.
– В общем… Уже после интервью у меня возникли еще кое-какие вопросы. Я надеялась, что вы еще не спите и сможете на них ответить.
– Не волнуйтесь, я вполне бодр. Правда, как раз собирался на рыбалку… Такая она, жизнь на пенсии. На рыбалку надо ходить либо очень рано, либо очень поздно – тогда клюет лучше… – Бергман снова смеется. – Но ничего страшного. Думаю, рыбки еще немного подождут. Спрашивайте.
– Речь о Даниэле Вагнере. Точнее, об алиби, которое было у него на ночь исчезновения Джули.
– А, да. Друг Джули видел Вагнера в ночном клубе возле главного вокзала. Сейчас, подождите, не хочу напутать…
Раздается шорох – похоже, Бергман снова берет в руки материалы дела.
– В общем, той ночью он видел Вагнера дважды – сначала около полуночи, а потом ближе к пяти, перед самым закрытием клуба. Мы признали показания достоверными – на следующий день у Вагнера еще оставался штамп, который ставят при входе в клуб.
– Да-да, вы упоминали. Но меня интересует вот что: чисто теоретически, возможно ли, что свидетель перепутал день? Или что штамп поставили раньше? Или что Даниэль Вагнер мог незаметно уйти из клуба между полуночью и пятью утра?
– Чтобы что? Быстренько похитить девочку и вернуться обратно, чтобы обеспечить себе алиби?
– Разве это невозможно?
Бергман вздыхает:
– Ну, чисто теоретически – возможно. Но на практике… Мы сочли такую вероятность крайне низкой. Слишком мало времени, к тому же это потребовало бы идеальной подготовки. Нужно было не просто похитить Джули Новак, но и куда-нибудь ее увезти, спрятать. А такое место вряд ли находилось бы где-то рядом.
– То есть вы считаете, он должен был отвезти ее куда-то в уединенное место?
– Ну да, чтобы свести к минимуму риск быть замеченным. Это само собой.
– Понятно. А что насчет второго варианта? Что свидетель действительно перепутал день?
Бергман усмехается:
– Забавно, что вы об этом упомянули. Именно так он и сказал, когда отозвал свои показания.
– Простите, что? – Лив, которая до этого расхаживала по кухне в раздумьях, резко замирает и опускается на ближайший стул. – И вы не восприняли его слова всерьез? Но ведь это может означать…
– Это не означает ровным счетом ничего, госпожа Келлер, – перебивает Бергман. – Парнишка просто хотел привлечь к себе внимание.
– Можете дать мне его имя? Я бы хотела с
