был в плену или что? Даже если и так, почему ты перестал писать? И почему вдруг появился, никого не предупредив, когда война давно уже кончилась?
– Я был разведчиком, Торли.
– Разведчиком?
– Да. Делалось одно, в газетах писали другое – так нужно было. Я потом объясню. Дело в том…
– Значит, – мрачно перебил его Торли, – история с твоим баронетством – тоже липа? Впрочем… сейчас это уже не имеет значения. Я, помнится, подумал: как не повезло, подстрелили через каких-нибудь два месяца после того, как он получил кучу денег и мог бы зажить наконец как человек. Бедная наша Силия…
– Ради бога, о чем угодно, только не об этом!
Торли, удивленный и несколько обиженный, замолчал и смотрел на Холдена широко раскрытыми глазами. На какое-то мгновение он стал похож на большого ребенка.
– Прости, – сказал Холден, мгновенно взяв себя в руки.
– Я всегда хочу как лучше и всегда говорю и делаю не то. Ты не обиделся?
– О господи! Конечно нет! Как ты верно заметил, Торли, сейчас это не имеет значения. Так что моя история может и подождать. Как у вас тут дела?
Какое-то время Торли молчал. Он подошел к большому дивану, около которого стоял столик с лампой, и сел, положив руки на колени и устремив взгляд в пол. Но темные глаза его и лицо с приятными, несколько мелковатыми чертами не выражали ровным счетом ничего. В доме стояла какая-то жуткая тишина. Даже ветерка не доносилось в открытое окно из темного сада.
Холден засмеялся.
– Когда я пришел сюда сегодня… – произнес он, внезапно осознав, что пытается начать легкую беседу, и не понимая, зачем он это делает, – когда я пришел сюда, я вдруг вспомнил Маму-два.
– Да? – спросил Торли, глядя в сторону. – Почему же?
– Да так, – улыбнулся Холден. – А у вас с Марго есть дети? По-моему, Мама-два всегда расстраивалась, что даже у вас не получается нормальная семья. Ладно, все это ерунда. Скажи лучше, как Марго? Кстати, где она?
Некоторое время Торли смотрел на него не отрываясь, затем перевел взгляд на мраморный камин в другом конце комнаты.
– Марго умерла, – сказал он.
Глава третья
Холден онемел. Это известие, смутная надежда, что он неверно понял Торли, что он просто ослышался, привели его в состояние шока.
Ничто не нарушало тишину комнаты, даже тиканье часов. Они были здесь – бронзовые часы на камине перед огромным мутноватым венецианским зеркалом с поблекшей от времени позолотой украшений. Но эти часы молчали уже много лет. Холден скользнул по ним глазами, потом перевел взгляд на горку с севрским фарфором, стоящую у другой стены, потом снова на Торли, который сидел, опустив голову, держа руки на коленях, освещенный светом лампы под желтым абажуром.
И тут впервые Холден заметил еще кое-что. Темный костюм Торли был на самом деле черным, и галстук под сверкающим воротничком его белоснежной рубашки тоже был черный.
– Умерла?
– Да.
Торли не поднял головы.
– Но как это возможно? – вскричал Холден, словно пытаясь, хотя и безуспешно, убедить Торли, что тот ведет себя неразумно. – Она же никогда не болела! Ни дня! Как… Когда это случилось?
Торли откашлялся.
– Уже больше полугода. В Кэзуолле. Перед самым Рождеством. Мы все тогда приехали в Кэзуолл.
– Но… От чего?
– Кровоизлияние в мозг.
– Кровоизлияние в мозг? Что это?
– Не знаю, – раздраженно ответил Торли. – Что-то, от чего умирают.
Видно было, что Торли скорбит, и глубоко скорбит; говорил он с трудом, хотя в голосе его явно звучало раздражение.
– К черту все это! Поговори с доктором Шептоном. Ты помнишь старого Шептона? Он был при ней. Я сделал все, что мог. – (Пауза.) – Бог тому свидетель.
– Прости, Торли, – произнес Холден, помолчав секунду. – Я знаю, тебе неприятно говорить об этом. И не будем. Я только хочу сказать, что у меня нет слов, чтобы выразить… чтобы…
– Ладно, все в порядке!
Впервые за все это время Торли взглянул на него.
– Мы с Марго были очень счастливы, – произнес он хрипло.
– Я знаю.
– Очень счастливы, – настойчиво повторил Торли, сжав кулаки. – Но сейчас – все кончено. Какой смысл возвращаться к этому?
Несколько секунд он сидел, тяжело дыша, с шумом выдыхая воздух из своих маленьких ноздрей, потом сказал:
– Можешь спрашивать, если хочешь. Только не слишком много.
– Но как это могло случиться, Торли? Что, собственно, произошло?
Торли ответил не сразу.
– Это случилось в Кэзуолле, об этом я тебе уже сказал. За два дня до Рождества. Мы приехали туда – я, Марго, Силия и такой Дерек Хёрст-Гор – удивительно славный человек… Ты что-то сказал?
– Нет, ничего. Продолжай, пожалуйста.
– Ну ладно. В общем, мы вчетвером прикатили в Уайдстеарз – там живет Дэнверс Локк – на обед, нечто вроде вечеринки. Был Локк, его жена, Дорис и – еще один – некий жутко самоуверенный юный осел, который думает, что сможет зарабатывать на жизнь тем, что пачкает красками холст. Его зовут Рональд Меррик. Он как теленок влюбился в Дорис, но почему-то Локк хочет, чтобы она вышла за него.
– Да бог с ними со всеми, Торли! Рассказывай про Марго.
Торли еще крепче сжал кулаки.
– Ну вот, мы немножко опоздали: наш добрый старый кэзуоллский котел – как ему и положено в холодную погоду – забастовал; Оуби удалось найти мастера и починить его только на следующий день. Но вечеринка удалась на славу! Мы играли в игры.
Он снова замолчал.
– И по-моему, с Марго было все в порядке. Она была весела, чуть-чуть возбуждена, но это всегда с ней случалось, когда мы играли в игры. Ты ведь знаешь?
Холден кивнул. И снова он – до боли живо – представил себе Марго: кареглазую, с ямочками на щеках. По его мнению, она была из тех простых и бесхитростных созданий, которых легко рассмешить или довести до слез, которые вечно говорят то, чего говорить как раз и не следует, но в отношении которых сама мысль о смерти просто не может прийти в голову.
– Так вот, – бубнил Торли. – Мы уехали очень рано. В одиннадцать или сразу после. Трезвые как стеклышко. Ну, или почти как… К половине двенадцатого все уже спали… во всяком случае, я тогда так думал. Ты… ты ведь не был в Кэзуолле после войны?
– Нет, последний раз я был там на вашей свадьбе. Кто-то мне говорил, что летом – после налетов – там должны были разместиться военные.
Торли замотал головой.
– Ну уж нет! – возразил он. При этом Торли не то чтобы улыбнулся, но на лице его появилось какое-то самодовольное, почти что надутое выражение. Такого Холден не замечал в нем прежде. – Ну уж нет! Об этом я позаботился. И в армию никого из моих родственников тоже не загребли.
