Все можно устроить, мой мальчик, нужно только знать как.
Да, так о чем я говорил? Ты помнишь Длинную галерею в Кэзуолле? Над ней были наши с Марго, – он облизнул губы, – комнаты. По спальне и гостиной на каждого, а между спальнями – ванная. Все комнаты шли в один ряд, анфиладой. Там… там мы и находились.
Я плохо спал в ту ночь. То засну, то проснусь. Часа в два ночи слышу, оттуда, где комнаты Марго, кто-то то ли зовет, то ли стоны какие-то. Я поднялся, заглянул в ванную. Только было темно. Я включил свет и заглянул к ней в спальню. Но там тоже было темно, и кровать стояла нетронутая. Потом вижу, из-под двери гостиной – свет.
Я пошел в гостиную, – продолжал Торли, – и там и нашел Марго – все еще в вечернем платье; она упала на кушетку и лежала на спине. Без сознания, но шевелилась и что-то говорила в бреду. И цвет лица у нее был какой-то странный.
Торли помолчал, глядя в пол.
– Я испугался, – признался он. – Мне не хотелось никого будить, так что я тихонечко спустился вниз и позвонил врачу. Доктор Шептон приехал через пятнадцать минут. К тому времени Марго немного пришла в себя, только дышала с трудом; ее, знаешь, как будто судорогой свело, и, по-моему, она плохо понимала, что происходит.
Доктор сказал, что это от перевозбуждения – ничего серьезного. Мы уложили ее в постель. Доктор дал ей успокоительное и сказал, что заедет утром. А я всю ночь просидел, держа ее за руку.
Только лучше ей не стало. Наоборот. В полдевятого пришел доктор. Я снова тихонечко спустился и открыл ему дверь. Бедняга Шептон – сразу помрачнел. Сказал, что опасается кровоизлияния в мозг; по-моему, это когда лопаются кровеносные сосуды в мозгу. Было очень холодно. В доме все еще спали. А в девять часов – солнце только вставало – она… взяла и умерла.
Воцарилось долгое молчание. Последние слова Торли прозвучали жалобно и с какой-то печальной обыденностью. Он взглянул на Холдена очень пристально, как будто хотел что-то добавить, но потом передумал. Оторвав свои тучные плечи от спинки кресла, он поднялся на ноги, подошел к окну и остановился, глядя в сад.
– Шептон, – продолжал он, – выписал свидетельство о смерти.
– Вот как!
– Я никогда их прежде не видел, – заметил Торли, поигрывая мелочью в кармане. – Это как такая огромная квитанция с корешком – она остается у врача. Свидетельство полагается отсылать в архив, но я забыл.
– Понятно, – сказал Холден, который на самом деле ничего уже не понимал.
Испытал ли он какое-то смутное беспокойство, как только вошел в этот дом? Какое-то неясное чувство, что что-то здесь не так? Ерунда! И все же… Все это было: страх перед водоворотом, возникающим на черной воде, перед страшными видениями, которые появляются и исчезают… И самое ужасное и самое глупое чувство, которое он испытал, – то, что Силия каким-то образом замешана во всем этом.
– Понятно, – повторил он. – Больше тебе нечего рассказать?
– Нечего. Разве только, что бедную Марго похоронили в новом фамильном склепе на кэзуоллском кладбище. Через два дня после Рождества. Мы…
Что-то в вопросе Холдена – неожиданная нотка, тон, которым он был задан, – привлекло внимание Торли и заставило его прерваться на полуслове. Он перестал позванивать монетами, отвернулся от окна и посмотрел на Холдена.
– Что значит «больше нечего рассказать»? – спросил он.
Холден устало махнул рукой:
– Господи, Торли, ну откуда я знаю? Просто… Просто мне никогда и в голову не могло прийти, что Марго чем-то болеет.
– А она ничем и не болела! Наоборот, очень даже хорошо себя чувствовала. А удар может случиться с каждым. Так сказал доктор Шептон.
– От перевозбуждения на вечеринке?
– Слушай, Дон! Ты что, сомневаешься в компетентности доктора Шептона? Или в его добросовестности?
– Нет, что ты! Конечно нет! Просто…
– На тебя все это слишком подействовало, старина, – произнес Торли тоном, исполненным сочувствия. – Это так естественно. На нас на всех это подействовало вначале. Очень все это страшно было. Напомнило нам, – (как будто даже слезы блеснули в его глазах), – что «и в расцвете жизни смерть всегда витает над нами», ну и всякое такое.
Видно было, что Торли хочет что-то сообщить Холдену, но не решается.
– И вот еще что, – продолжал он. – Завтра я еду в Кэзуолл. Совсем ненадолго, конечно. После того как это случилось, никто из нас там так и не был. Дело в том, старина, что я задумал его продать.
Холден в изумлении воззрился на Торли:
– Продать? Сейчас, когда у тебя достаточно средств, чтобы содержать его?
– А почему бы и нет? – поинтересовался Торли.
– За четыреста лет набралось достаточно этих «почему».
– В том-то и дело. – Голос Торли зазвучал по-иному: – Кэзуолл болен. Это возрастные заболевания. И все портреты в Длинной галерее – они тоже больны.
Он не стал объяснять, что означает это странное утверждение.
– К тому же нам не найти подходящих слуг. И такую цену за него нам никогда больше не предложат.
– А что Силия?
Торли как будто не слышал вопроса.
– Так вот, – продолжал он. – Завтра мы с Силией едем в Кэзуолл. – Он сделал глубокий вдох. – В любых других обстоятельствах, дружище, я был бы счастлив пригласить тебя с нами…
Наступило долгое молчание.
– В любых других обстоятельствах? – переспросил Холден.
– Да.
– Должен ли я понимать это так, – спросил Холден подчеркнуто вежливо, – что меня не приглашают завтра в Кэзуолл?
– Ради бога, Дон, пойми меня правильно!
– Чего ж тут понимать? Но раз Силия едет с тобой…
– В том-то и дело! – Торли запнулся. – Дело в том, Дон, что я предпочел бы, чтобы ты не встречался с Силией.
– Вот как! Это почему же?
– Во всяком случае, не сейчас. Потом, возможно…
– Торли, – начал Холден, засовывая руки в карманы. – Вот уже несколько минут ты – на редкость дипломатично – пытаешься что-то втолковать мне. Что ты пытаешься втолковать мне, Торли? Почему ты не хочешь, чтобы я виделся с Силией?
– Да нет же… Просто…
– Ответь мне: почему ты не хочешь, чтобы я виделся с Силией?
– Ну что ж, если ты этого желаешь, – произнес Торли очень спокойно. – Знай: нас беспокоит состояние ее психики.
На сей раз молчание длилось бесконечно.
В круге, очерченном светом, падающим от настольной лампы, видна была только накрытая белым покрывалом кушетка и край ковра на натертом до блеска полу. Все остальные предметы в этой огромной гостиной отступили во тьму. Венецианское зеркало, привезенное из Италии Деверо, жившим в шестнадцатом веке, горка с севрским фарфором из Версальского дворца, маленькая кушеточка времен Первой империи у противоположной стены – все они превратились в тени. А за высокими балконными дверьми, над садом, можно было видеть несколько ярких звезд и свечение, свидетельствующее о том, что
