Изола - Аллегра Гудман

– А я вот мудрее не стала, но и во мне просыпается храбрость, – заметила я и, взяв нож, повернула его под лучами солнца. Лезвие сверкнуло ярче и наряднее самого изысканного бриллианта. – Теперь я понимаю, как живется мужчине.

– Господи помилуй, – испуганно прошептала Дамьен.

– Настоящий мужчина всегда добивается своего, – продолжала я.

– Разве же это хорошо и правильно? – спросила няня.

– Это приятно, – парировала я.

Теперь я, наравне с мужчинами, сама решала, что мне делать. Сама ловила и потрошила рыбу, собирала хворост и разводила костер. Я горстями ела терпкие островные ягоды и уже не пугалась их горечи. Дамьен с голоду тоже к ним пристрастилась, и мы быстро привыкли к необычному вкусу. Мало того, эти сочные плоды стали для нас своеобразным деликатесом, ведь других сластей на острове не было. Мы собрали их так много, что я предложила:

– А давай их высушим, как изюм!

Мы рассыпали ягоды по камням, и вскоре они сморщились от солнечного жара. Мы сложили их в пещере, рядом с соленой рыбой и мясом. Лето оказалось щедрым на дары, и мы их не упускали.

Нашу тесную темную обитель мы украсили белыми цветами, растущими среди кустов. Они были мелкими, с ноготь на мизинце, а формой напоминали ровнехонькие пятиконечные звезды. Больше на острове ничего не цвело. Я нарвала целую охапку цветов, и няня разложила их на нашем алтаре.

А когда пришла осень, Дамьен собрала большой букет пестрых листьев и поставила перед образом Девы Марии.

– Святая Дева, прими мой дар, – пробормотала она. – Ничего прекраснее я в жизни не видывала!

Я разделяла ее восторг. Даже самый прекрасный сад не сравнился бы с нашим островом, разодевшимся в золото, пурпур и умбру.

В погожие ночи мы спали на улице, не боясь ни волков, ни лис, ни медведей: они все равно не смогли бы добраться до нас вплавь. Дамьен говорила, что слаще всего ей спится под открытым небом.

– Вспоминается, как мы с родней сено заготавливали, – глубоко вздохнув, поделилась она со мной, когда мы устроились у костра и стали жарить мясо. – Я тогда была еще совсем кроха. Мы ночевали прямо в полях, а с первыми лучами солнца вставали и начинали косить.

– И ты помогала старшим? – спросила я.

– Сперва только траву собирала, а потом и косить научилась.

– Отец тебе разрешал?

– Когда матушка покинула наш мир, у него не осталось помощников, кроме меня и моего младшего брата. Старшие‐то сестры уже замуж повыходили.

– Ты мне никогда о сестрах не рассказывала, – удивленно подметила я.

– Ну да. У меня было три сестры.

– Такое чувство, словно я толком тебя и не знаю, – задумчиво отозвалась я. – Знаю только, как ты мне помогаешь.

– Это ведь и есть моя работа, так? – сказала Дамьен. – И не просто работа, а смысл всей жизни.

– Как же отец тебя к нам отпустил, если ему самому не хватало помощников?

– Выбора не было: он уже не мог меня прокормить, – просто ответила няня.

Я посмотрела на мясо на нашем самодельном вертеле.

– Наверное, ему было очень больно с тобой расставаться.

– Он не хотел, чтобы я голодала, поэтому моя тетя, которая прислуживала у вас на кухне, привела меня к вам в дом.

– Выходит, сперва ты работала на кухне?

– Да, но однажды, когда твоя матушка была еще маленькой, она заболела, и мне велели прислуживать ей. Остальные служанки тоже захворали, а я вот не заразилась. А когда твоя матушка поправилась, оставила меня при себе насовсем.

– Как благородно, – порадовалась я.

– Она с детства такой была.

– Вот уж кто заслуживал твоей любви.

– А ты разве ее не заслуживаешь? – возмутилась Дамьен, готовая защищать меня от меня самой, до того непоколебима была ее преданность.

– Просто ты так описываешь мою мать, что она представляется ангелом во плоти.

– Красота, благородство – все было при ней, – подтвердила Дамьен. – Мне она стала любимой хозяйкой, но ты – совсем другое дело. Ты мое дитя.

Дамьен, как и всегда, трудилась в полную силу, поддерживала наш быт, как могла. Она по-прежнему не теряла веры и неутомимо убирала пещеру, шила, разделывала мясо. Увы, как раз за разделкой она сильно поранилась.

Я стояла у воды и ловила рыбу, когда вдруг услышала ее громкий крик. Быстро смотав удочку, я приподняла полы ободранного платья и побежала к няне.

– Дамьен, что случилось?

Она была вся в крови. Как оказалось, пока няня чистила рыбу, нож, который она незадолго до этого так ловко наточила, распорол ей ладонь, и теперь алые ручейки струились по всему предплечью.

Я замотала ладонь тряпкой, но та мгновенно пропиталась кровью. Тогда я оторвала кусок от рубашки Огюста и зажала рану сильнее, второй рукой обнимая Дамьен за плечи.

– Я ничего не чувствую, – пожаловалась она.

Когда кровотечение наконец удалось остановить, няня была бледна как мел. Ее пальцы, когда‐то такие ловкие и проворные, застыли и онемели. Она с трудом ими шевелила и уж точно не смогла бы совладать с ножом, потому что рана зияла на правой руке.

– Ты непременно поправишься, – сказала я ей.

– Боюсь, что нет, – прошептала няня. – И работать уже не смогу.

– Я поработаю за тебя, – пообещала я. – И буду за тобой ухаживать, как тогда, дома, помнишь? Когда у тебя зуб болел. Господь ведь в тот раз тебя исцелил.

Старушка покачала головой.

Я сняла повязку с ее руки и наложила новую. Сварила похлебку из водорослей и накормила мою преданную защитницу, потом уложила в пещере и поднесла ей образ Девы Марии, чтобы няня могла к нему прикоснуться. Но, несмотря на все мои старания, рана загноилась. День ото дня Дамьен становилось только хуже. Рука опухла, кожа стала горячей.

– Моя кровь отравлена. Я скоро умру, – бормотала она.

– Нет, я этого не допущу!

– Не тебе решать, милая.

– Бог нам поможет, и ты поправишься.

– А может, Ему угодно избавить меня от земных тягот.

Дамьен вся горела, но при этом дрожала и жаловалась на холод. Я обложила ее всеми кусками медвежьей шкуры, что у нас были, но зараза распространялась по телу быстро, точно огонь, и через три дня моя старая нянюшка уже не могла сидеть сама. Я приносила ей еду, но она почти ничего не ела. Я держала Дамьен голову, чтобы она попила хоть немного воды, и помогала справлять нужду, поскольку даже это