у нее уже не получалось.
А еще я читала ей псалмы по памяти: «Господь – и крепость, и твердыня. Избавит Он меня от бед».
– Избавь меня… – молилась Дамьен и, притрагиваясь к образу Святой Девы, просила о мирной смерти, об упокоении души, о том, чтобы ее страдания наконец прекратились.
Я же втайне просила Бога сохранить ей жизнь.
– Не уходи, – шептала я, думая, что няня спит. – Пожалуйста, не уходи.
Вот только она не спала и все слышала.
– У меня нет выбора, – тихо проговорила она.
– Я тут одна не выживу, – заплакала я.
– Увы, придется.
– Слишком тяжело, – сквозь всхлипы ответила я.
Дамьен посмотрела на меня. Болезнь так измучила ее, что не осталось сил даже взять меня за руку. Ее тело увядало, а душа гасла.
– Надеюсь, уже скоро, – прошептала она.
Только тогда я поняла, до чего же эгоистично с моей стороны продолжать надеяться на лучшее. Я встала на колени у кровати и стала декламировать вслух:
– «Кто на гору взойдет Господню? Кто на святое место сможет встать? Лишь тот, чьи руки неповинны, сердце чисто, заслужит Божью благодать».
– Да… – эхом вторила мне Дамьен. – Кто на гору взойдет?
– Ты, – ответила я, уверенная, что моя спутница сполна соответствует описанию, приведенному в псалме.
– А я тебе такого желаю, – призналась няня.
– Нет, – прошептала я, – я гораздо хуже тебя. Много сомневаюсь. Да и слабая.
– Ты не слабая, – возразила Дамьен. – Твоя беда как раз в силе. – Она поманила меня левой рукой, точно хотела поделиться со мной чем‐то важным.
– Что такое? – с волнением спросила я.
– Ничего, – сказала няня.
Я навострила уши, чтобы только не упустить ее наставления или благословение. Подсказку, как же мне жить дальше.
– Нет, няня, скажи.
– Благ Господь, – проговорила няня, обращаясь словно бы к самой себе.
Я опустила голову и пробормотала:
– Воистину благ, если подарил мне тебя.
Дамьен замолчала, а я уже не пыталась ее разговорить. Она и так каждый день давала мне бесценные уроки и посвятила мне всю жизнь – это ли не благословение Небес? И разве можно требовать большего?
Умерла она тихо, без единой жалобы. Я закрыла ей глаза, как когда‐то она закрыла их Огюсту, и завернула тело в простыню, а потом вынесла на улицу и похоронила в третьем сундуке.
Погода еще не успела испортиться, и осенние краски не померкли. Я присыпала могилу золотыми листьями, встала на колени и вознесла молитву Деве Марии:
– Божья Матерь, упокой ее душу, ведь на этой земле она заменила мне мать.
Глава 32
С Дамьен ушел и мой сон. Без старой няни пещера опустела, кровать стала холодной и неуютной, а тишина давила на виски. Даже собственное тело казалось мне чужим, а все потому, что впервые за всю жизнь я осталась одна.
Ждать от нарисованной Девы Марии слов упрека или утешения не стоило: она лишь молча смотрела мне в глаза. Ее лицо покрылось тонкой сеткой трещинок, а корона потускнела.
Я вышла на берег. Волны поблескивали в лучах яркого солнца, а во мне царила одна лишь пустота. Как же я буду жить, если рядом больше ни души? – думала я. А потом пришла другая мысль: ради чего мне вообще жить?
Я весь день смотрела на море, но ни разу не забросила удочку. Потом отправилась к бухте глядеть на птиц, но ни одной не убила. Я обошла весь остров, исходила вдоль и поперек свою крошечную страну.
Пейзажи сливались у меня перед глазами в нескончаемую череду кустов, скал и деревьев. Я бесцельно бродила по берегу до тех пор, пока не перестала понимать, где вообще началось мое путешествие. Только тогда я спохватилась и огляделась. Понять, в какой точке острова я нахожусь, по положению солнца не получилось: оно уже клонилось к закату. Я сильно проголодалась, но с собой у меня были только сушеные ягоды. Больше есть было нечего, а куда идти, я не понимала.
– Э-э-эй! – закричала я что было силы. Мой крик подхватил ветер, но никто не отозвался.
В конце концов я набрела на обугленный островок земли – все, что осталось от нашего сигнального костра. Рядом еще лежали кривые ветки, из которых мы сложили себе самое первое убежище, и высился кусок гранита, служивший нам полкой, а неподалеку темнела расщелина, ставшая уборной. Узкая извилистая тропка привела меня к моей пещере. Я забралась внутрь и подкрепилась сушеной рыбой, а потом устроилась под периной и медвежьей шкурой.
Со смертью няни ушла и осень. Дни таяли один за другим, и некому уже было напомнить мне о том, что надо поесть, помыться или переодеться. Я бродила по острову в грязном платье и с тоской смотрела, как ветер обрывает последнюю листву с приземистых деревьев.
Я перестала охотиться, рыбачить, засаливать мясо. Прежде я старалась только для Дамьен, а вовсе не для себя.
Глядя, как птицы кружат в небе, я думала: чем же мне утешить душу?
Волны шумели все громче. Снова вернулись беспощадные бури, а лицо и руки у меня растрескались от холода. Я ведь обещала Огюсту, что выживу, разве не так? Разве не слышала я, как Дамьен говорит, что Господь благ?
Вскоре выпал снег. Я бродила по острову в темноте, не зная, куда себя деть. Если бы Огюст был жив, мы бы утешали друг друга. Если бы не погиб мой сын, я бы прятала его от непогоды и холода. Будь Дамьен рядом, мы бы молились вместе – ради нее, а не ради меня. Но я осталась совсем одна. Мне не хотелось ни есть, ни разводить костер, ни молиться. Никто за мной не приглядывал, никто не знал, что я делаю, мне больше некого было любить.
Будь я монахиней-отшельницей, меня питали бы собственные мысли. Возможно, тогда, поселившись одна вдали от мирских соблазнов, я открыла бы для себя новый мир, исполненный Божественного света. Будь я святой, наверное, увидела бы картины, сокрытые от глаз обычных людей. Святая Екатерина видела ангелов и Христа и стала Его невестой. Святая Цецилия даже в самые страшные минуты воспевала Господа. А я ничего не видела. Моя любовь оказалась смертной и ограниченной. Святой я не была, и петь мне совсем не хотелось.
За стенами пещеры валил снег. Вскоре у входа намело огромные сугробы, и уже нельзя было выйти на улицу. Отрезанная от внешнего мира, замерзшая до онемения, я лежала в полузабытьи – но ангелы не спешили мне являться. Я была низменным созданием, лишенным чистоты и раскаяния: уже не
