выстрела, сотрясший всю пещеру, оглушил. Глаза сильно защипало. Я протерла их и выглянула наружу.
Мой враг шатался, но оказалось, что я попала ему в лапу и рана не так серьезна. Боль разъярила зверя пуще прежнего. Когда я высунула ружье из пещеры, он вцепился в ствол зубами и вырвал оружие у меня из рук с такой силой, что я чуть не упала.
У меня в арсенале остались еще три аркебузы. Не сводя глаз с хищника, я зарядила следующую. Медведь тем временем выплюнул ружье, отнятое у меня, и направился в мою сторону.
Нужно убить его с одного выстрела, думала я. Если раню еще раз, он от злости станет только сильнее. Вот только прицелиться было трудно, ведь медведь расхаживал у пещеры из стороны в сторону. На снегу оставались кровавые следы, но мой враг, точно обезумев, и не думал останавливаться.
Я подожгла фитилек, и хищник поднял голову. Неужели почуял дымок? Он остановился и развернулся ко мне, притаившейся в темном закутке. Черные глазки чудовища полыхали огнем. Я быстро прицелилась, выстрелила и попала ему в самое сердце.
Зверь застыл и рухнул как подкошенный. По снегу растеклось огромное алое пятно.
У меня звенело в ушах. Я подождала немного, удостоверяясь, что хищник действительно мертв и больше не встанет, а потом осторожно выбралась наружу и остановилась перед безжизненным телом. Кругом не было ни лис, ни волков, ни птиц.
Сжимая нож в руке, я благоговейно разглядывала белого медведя. У меня в сердце не было злости, ненависти или отвращения – скорее удивление. Теперь мой противник больше походил на рыцаря, убитого в бою, а не на зверя. Не на чудовище.
Я благоговейно взрезала тушу крест-накрест, а потом, подражая Дамьен, сделала еще два длинных надреза и стянула шкуру с плеч.
Руки горели от мороза, а слабость – следствие долгого голода – замедляла движения. Думать я не могла и толком не понимала, что этого огромного хищника убила именно я. Но твердо знала одно: нельзя допустить, чтобы его жизнь пропала даром.
Помогая себе ножом, я содрала с медведя шкуру и затащила ее в пещеру. Потом, вновь припомнив уроки Дамьен, развела костер и поджарила часть мяса, чтобы без промедления утолить голод, а остальное спрятать в моей темной кладовке. Я жалела, что не могу разделить этот пир с Огюстом и Дамьен, что не могу накормить свое дитя, как меня накормил медведь.
Несмотря на усталость, я решила оттащить остов медведя на самый берег, если запах крови вдруг привлечет сородичей или голодных волков, но сперва отрезала побежденному врагу коготь. Заветный трофей я унесла в пещеру, смахнула с алтаря Девы Марии засохшие цветы и листья и положила коготь на клавиши моего навеки замолкшего инструмента.
Глава 33
Солнце ушло совсем, будто в наказание за убийство медведя. Посреди холодной белизны я не могла ни читать, ни молиться. Спала я одна, ела тоже. Ни одно живое существо не приближалось ко мне. Некем было любоваться, не с кем было сражаться. Я обгладывала мясо с костей, точно дикий зверь, и жила для себя одной.
Когда дни стали удлиняться, я не вышла из своего укрытия, а продолжила прятаться, словно не желая прощаться с зимой. Я много спала, и мне снились сны. Почти все они были о животных – может, потому что я и сама уже им уподобилась.
Мне снилось, как кровожадный зверь распахнул челюсть и впился мне в виски острыми клыками с такой силой, что глаза выскочили из орбит. Я открыла рот и закричала. Враг ослепил меня, но я видела себя со стороны, видела, как кровь заливает мне лицо, как я иду и несу собственные глаза на блюдце, подобно святой Луции.
Еще снилось, что я умерла посреди заснеженного поля. Кто‐то сорвал с меня платье, и по голому телу ходил белый лис, осторожно притрагивался маленькими лапами к груди, животу и шее, оставляя черные обугленные следы.
А потом я превратилась в птицу, и опекун отправил меня жариться на костре. Огонь мгновенно охватил мое тело, да так, что косточки захрустели, а крылья тут же почернели.
И тут я проснулась. Тело было невредимым. Я больше не слышала треска пламени, но уловила новый звук: далекий рев, не похожий ни на звериные крики, ни на вой ветра, ни на бурю. Ничего подобного я в жизни не слышала. Тут были и скрежет, и треск, словно осыпались сами горы.
Сначала я подумала, что, наверное, еще сплю. А потом – что я, должно быть, сошла с ума и мне только чудится этот мерный рев. Что одиночество помутило мой разум и я уже не в силах отличить сон от реальности. Я и выглядела как умалишенная: нечесаные волосы спутанными космами лежат на плечах, платье изорвано. А теперь еще этот непонятный гул.
Но когда я, навострив уши, подобралась к выходу из пещеры, а звук стал только громче, я поняла, что он доносится из внешнего мира.
– Наверное, это начался шторм, – рассудила я вслух. – Что же еще?
Вот только не было слышно ни шума дождя, ни раскатов грома.
Я выбралась наружу. Остров был залит тусклым утренним светом, а холод пробирал до костей. Я сделала несколько шагов. Шум стал еще громче. Я пошла на него, перебираясь через влажные скользкие камни, спустилась к самому берегу и с тяжело колотящимся сердцем остановилась у кромки воды.
Море уже начало оттаивать, и волны рвались на свободу, вот только воздух был таким холодным, что они сразу же замерзали и разлетались ледяными осколками.
Ветер бил мне в глаза, но я отчетливо видела удивительную картину, как приливная волна, добравшись до берега, обрастала тонкой ледяной каймой, затем отступала и вновь превращалась в ледяную корку.
Я опустилась на колени и собрала несколько острых ледяных осколков, а потом бросила их на камни. Они разбились на маленькие кусочки, нарядно сверкая среди мрачных скал.
Волны вздымались, а потом разбивались, точно стекло. Прилив словно вобрал в себя и жизнь, и смерть. Как зачарованная, я наблюдала за бегом волн и слушала ледяной треск.
Мир куда удивительнее и страшнее, чем мне представлялось, подумала я, опустив голову. Море полно тайн, а я не ценю дара, которым меня наградили. Стать свидетелем такой красоты – подлинное благословение, и как же я раньше этого не понимала? Я не заслужила узреть такое чудо, но оно творилось у меня на глазах. Куда острее, чем в минуты скорби и гнева, я ощутила Божественное присутствие –
