Сами видите, ее жених нам не помощник.
Как меня подмывало успокоить его, что в том самом «случае чего» перед нею есть кому замолвить за нас словечко! Успокоить, если б я верил сам, что это возымеет нужный эффект.
Глава девятнадцатая, в которой инспектор идет по следам сына, а находит отца
Из записей инспектора Лестрейда
11 апреля 1892
В беседе с Персивалем Армитеджем я узнал массу занимательного, но две детали показались мне особенно интересными. Добывать подтверждение своим догадкам я отправился в Олд-Бэйли, где проходил очередной день слушаний по делу. Я попал в зал перед самым перерывом и застал допрос очередного свидетеля, привлеченного стороной Ройлотта. Сэр Уилфред увлеченно допытывался у некого специалиста, как я понял, имеющего отношение к зоологии, насчет повадок пресмыкающихся. Специалист заметно раздражался тем, с какой фамильярной простотой обыватели вроде его светлости и адвокатов оперировали понятием «гадюка Ройлотта». Действительно, в их репликах это словосочетание производило впечатление некой устойчивой формы, вроде лошади Пржевальского, полёвки Гюнтера или получешуйника Гилберта, давно принятой в науке и потому известной даже далеким от нее людям. Рано или поздно обстоятельства дела забудутся. Если выражение это переживет историю, его породившую и если славный саксонский род не пресечется на племяннике покойного доктора, будущие Ройлотты смогут гордиться еще одним знаменитым своим представителем. Натуралистов, открывателей зоологических видов, кажется, в их роду еще не было.
– Болотная гадюка – это ночная змея. Вы понимаете, что это значит? – донеслись до меня слова эксперта, произнесенные язвительным тоном, по всей видимости, в ответ на не слишком разумный вопрос.
– То, что днем она спит? – с безмятежной улыбкой отозвался сэр Уилфред. Бессменный напарник карандаш уже почти наполовину погрузился в его рот, из чего можно было заключить, что заседание продолжается довольно долгое время и скоро будет объявлена пауза. Чего я и дожидался.
– Совершенно верно, милорд, – подтвердил эксперт. – Ночное бодрствование подразумевает ночное кормление. Грызуны, скармливаемые пресмыкающемуся, живые. В дневное время змея ослаблена сонливостью, и в ситуации борьбы за жизнь они весьма опасны для нее.
– То есть то, что в вердикте отмечено, как «ночные забавы с любимицей», есть ни что иное, как процедура кормления?
– Конечно. Лично для меня в этом нет сомнений, но и коронер, и присяжные – далекие от этого вопроса люди, отсюда столь красноречивое в своей невежественности заключение.
– Прошу вас, свидетель, впредь воздерживаться от оценок в чей-либо адрес, тем более, по поводу суда, и ограничиться ответами на задаваемые вопросы! – В мягком голосе его светлости неожиданно зазвучали нотки чего-то твердого. Обычно их называют металлическими, но в данном случае, с учетом привычек сэра Уилфреда, скорее, это был графит.
– Прошу прощения, милорд, – промычал застигнутый врасплох эксперт.
– Как по-вашему, почему сама мисс Стоунер не объяснила эту простую загадку?
– Она могла не знать этого, милорд. Вряд ли доктор Ройлотт снизошел бы до разъяснений таких тонкостей женщине. Я даже не уверен, что она знала, зачем он держит у себя змей.
– Поправьте меня, если ошибаюсь, но мне кормление змеи представляется куда менее опасным делом, чем сбор яда.
При этих словах его светлости я вздрогнул. Ага! Вот до чего дошло дело! Неужели, Файнд раскопал содержание работы Ройлотта? Если так, то он наступает мне на пятки. Или я ему…
– Любые манипуляции с ядовитым животным небезопасны и требуют полной концентрации, милорд, – отвечал тем временем эксперт.
– И все же?
– Несомненно, в этом меньше риска, поскольку вам не требуется непосредственно держать змею.
– И тем не менее он был укушен. Это не удивляет вас?
– Видимо, его что-то отвлекло. Какой-то внезапный фактор, вследствие чего он утратил контроль за животным. Змеи – чрезвычайно подвижные существа. Способные к молниеносным броскам. У нас в Англии это мало кто понимает.
– Благодарю вас, – его светлость посмотрел на юристов и, поскольку вопросов от них не возникло, отпустил свидетеля.
Я обратил внимание, что все то время, пока судья Таккерс допрашивал свидетеля, оба юриста оставались практически безучастны. Мистер Файнд, вопреки своей привычке, не встревал, с явным удовлетворением поглядывая на это со стороны. Ход допроса его вполне устраивал. Развенчание одиозного образа доктора Ройлотта шло полным ходом, а печальный мистер Диффендер все так же глядел куда-то в пустоту перед собой, не предпринимая никаких усилий положить этому конец. Если второй успел приучить меня к такой манере, то поведение первого, в особенности его довольная мина, вызывало удивление. Обсуждение следующего вопроса подтвердило мои опасения. Неунывающий до неприличия мистер Файнд, ко всеобщему восторгу, с прежним упорством принялся гнуть свою линию, демонстрируя всем своим видом несокрушимую веру в успех, то есть вел себя как полководец, пытающийся рассмотреть в руках спасающихся бегством солдат своей разбитой армии захваченные у неприятеля знамена. Будто и не было проигранного главного сражения, а с ним и кампании всего несколько дней назад. При всем при том, что я себя считаю оптимистом, моему характеру нисколько не свойственен оптимизм беспочвенный. Такая нездоровая чрезмерность к лицу поджаривающемуся на костре еретику, но не трезво мыслящему юристу. И хотя я твердо помнил, что мистер Файнд не только присутствовал на прошлом заседании, но и засыпал выступающего свидетелем Перси язвительными вопросами, мне все-таки захотелось уточнить, долетели ли до его ушей новости из Калькутты в том виде, в каком они были оглашены в суде, когда мистер Диффендер зачитал вслух и затем передал его светлости ответ колониальных властей по поводу удочерения сестер Стоунер их отчимом. Вдруг адвокат Ройлотта в тот момент на минуточку отвлекся, может быть, даже вышел из зала, а помощник солиситор не удосужился просветить своего шефа на сей счет, и тот вынужден растрачивать свой пыл понапрасну?
Пока я размышлял над этим, судейский секретарь все тем же зычным басом, что и в прошлые разы, объявил перерыв, и публика, поднявшись с мест, потянулась к дверям. Судейский люд направился к собственному выходу. Судья Таккерс вразвалочку возглавил шествие, но мне, по счастью, был нужен не он, а тот, кто безрадостно плелся в хвосте.
Мистер Диффендер был глубоко симпатичен мне, особенно после своих невольных откровений, но что поделать! Того, кто однажды дал слабину, нужно дожимать, даже если ему дано обещание оставить его в покое. Во всяком случае, в тех случаях, когда ничего другого под рукой нет.
У мистера Диффендера, едва он только увидел меня, сразу же сделался затравленный вид. Ну, не сразу. Пара секунд у него ушла на то, чтобы вспомнить, что я за фрукт. И убедиться лишний раз, что выражение «полицейская ищейка» неспроста произносится с толикой раздражения.
– Послушайте, инспектор, в конце концов, это нечестно! – запротестовал он, едва только я приблизился. – Я вам и так рассказал больше, чем мог себе позволить. Дальше без меня!
– Вопрос совсем коротенький и невинный, уверяю вас, – поспешил я успокоить его. – Вы только выслушайте, а там решайте, отвечать или нет. – И воспользовавшись, что охваченный обидой адвокат ничего не ответил, я быстро продолжил: – Средства, которые предназначались для доктора Ройлотта, принадлежали мистеру Джозефу или Персивалю?
– И то, и другое, – отрывисто, будто решившись быстро покончить с назойливой мухой, ответил мистер Диффендер.
– То есть…
– То есть, разумеется, решение выдать деньги было за старшим Армитеджем. Я имею в виду окончательное решение. Но это были средства Перси. Доля в капитале отца, которой он давно добивался. И идея, разумеется, принадлежала ему.
– Разумеется?
– Мистеру Джозефу никогда бы не пришло в голову вкладываться в столь рискованное дело. С неясными перспективами, я хотел сказать.
– Но сын уговорил?
– Перси не слезал с него! Это было в его духе, впрочем, как и вся эта авантюра. Он требовал выделить ему долю, уверял отца, что уже вполне самостоятелен, чтобы «проворачивать сделки». По его же выражению. В его представлении то, чем занимается мистер Джозеф, только
