где-то тут мелькнул Хавьер, он улыбался, давая нам понять, что счастлив видеть содеянное нами. Но Хавьера здесь не было. Таво осмысливал случившееся. Пол стоял, согнувшись пополам, пытаясь отделаться от вкуса блевотины во рту.
Теперь, когда он засунул оба глазных яблока в рот Эль Брухо, настало время уходить.
– Бимбо, дело сделано, – сказал я. – Он мертв. Нам пора убираться отсюда. Немедленно.
Дальнейшее насилие не дало бы нам ничего.
Вместо ответа Бимбо принялся вонзать нож в лицо Эль Брухо. Нож поднимался и опускался снова и снова, черная кровь на лице улавливала мерцание немногих оставшихся свечей на столе.
– Мария, – Бимбо плакал, но я слышал его голос. Мгновение спустя он повторил: – Мария, – это была молитва. Звучание священного имени матери в этом месте было для него важнее молитвы, слова которой он бормотал, наступая на язык.
Полотно ножа со звоном сломалось, упало на пол, издав слабый звук. Бимбо наконец поднялся и безмолвно двинулся к двери.
42. Гейб
—
Ошарашенные
Бесконечная песня океана
Врата в ад
Эти гребаные зубы
Рассеять ночь
На улице никого не было. Ни любопытных соседей, ни вооруженных чуваков, ни черной женщины с длинной черной косой, ни каннибалов-русалов.
Но это мало что значило. Возможно, все они были на пути сюда.
Мы двинулись к машине Бимбо, шли бок о бок и оглядывались по сторонам, стараясь сохранять спокойствие и не срываться на бег. У Бимбо еще оставались какие-то силы, и он шел, не опираясь на Пола. В слабом лунном свете он выглядел ошеломленным. То, что мы сейчас сделали, останется с нами до конца дней, но боˊльшая часть ляжет на плечи Бимбо. Я не мог себе представить, как можно жить, зная, что такое размозжить чей-то череп баллонным ключом, или каково это – дробить на части лицо монстра.
На полпути к машине заговорил Таво, голос его звучал напряженно, испуганно.
– Может быть, женщина просто скрылась, – сказал он. – Ну, просто испугалась? Так что у нас неплохие шансы.
– Ты это о чем? – спросил Бимбо, оглядываясь.
– Мы спешим выбраться отсюда, так как уверены, что люди Папалоте вот-вот должны появиться, потому что эта женщина, вероятно, известила кого-то. Но, может, она никому ничего не сказала. Может быть, никто не идет по наши души. А если и идет, то они уже опоздали.
– Постой… худенькая женщина в темной юбке? – уточнил Пол.
– Да, черная юбка, это она, – ответил я.
– Она пробежала мимо меня, когда я шел к вам, – сказал Пол. – Она не сказала ни слова. Перехватила мой взгляд, потому что никого больше на улице не было, а она давала деру. Машина ее стояла на той самой улице, где припарковался я, потому что она свернула за угол, а через несколько секунд я услышал, как хлопнула дверь. Машина у нее, как мне показалось, «Селика». Como el que tiene Javi[119]. Если она присутствовала, когда все это началось, то ей, вероятно, хотелось уехать как можно дальше от вас, ребята. Сомневаюсь, что она останавливалась, чтобы поболтать с кем-нибудь.
В его словах был резон. Это согласовывалось с тем, что мы знали про нашу страну: никто никогда ничего не видел, никто ничего не говорил, если это было чревато неприятностями для него, и всем на все было наплевать, если его собственная жизнь подвергалась опасности. Может быть, женщина добежала до своей машины и уехала куда подальше. Это было бы идеально. Если она никому ничего не сказала – а люди, слышавшие выстрелы, спешили повернуть голову в другую сторону, – то у нас все еще есть шанс. Шанс – это не так уж и много, но если ты оказался в отчаянном положении, то ты готов верить во что угодно.
Мы остановились у машины Бимбо. Стояли, тяжело дыша и прислушиваясь, ждали пули, или крика, или рыбы, которая появится вдруг из темноты и швырнет ад к нашим ногам.
Океан пел свою нескончаемую песню, похожую на шепот, несущий в себе обещание насилия, характер которого не вполне тебе понятен. Где-то залаяла собака, наверняка еще одно предупреждение, которое приходит к нам слишком поздно или по меньшей мере слишком поздно для того, чтобы мы особо переживали по этому поводу.
Где-то неподалеку включили генератор. Его звук напоминал жужжание крупного насекомого. Света ни за одним из окон я не видел. Я подумал, что, может, где-то рядом еще один больной ребятенок, еще одна семья в тяжелом положении пытается предотвратить разрушение, пытается сохранить жизнь ребенку, потому что это гребаное правительство никак не может проложить электросети, которые не будут рушиться с каждым ураганом, оставляя нас на несколько месяцев в темноте.
Сверчки сходили с ума, генератора за их треском почти не было слышно.
Все это страшно угнетало, но в то же время напоминало, что мы живы. Я сделал глубокий вдох. Океанский воздух творил чудеса.
– Думаешь, нам стоит попробовать? – спросил Бимбо голосом едва громче шепота. Он обращался ко мне. Что-то в событиях с Кимбо, Раулем, а теперь еще и Эль Брухо укрепило нашу дружбу. Он считался с моим мнением, но еще он знал, что я не отвечу «нет».
– Не знаю, – сказал я. – Меня удивляет, что сюда не подоспели тридцать уродов с автоматами и не разнесли нас в клочья. Если эта женщина умотала, никому не сказав ни слова, и никто…
– Генри говорил, что из дома Эль Брухо все время доносятся какие-то звуки, – сказал Бимбо. – Бог знает, какие звуки он имел в виду. У него там даже барабаны конга были. Может, живущие здесь люди привыкли к тому, что в этом ебаном доме, который вполне можно назвать воротами ада или еще чем-то в этом роде, постоянно какая-нибудь бойня. Ты… ты видел летающую коровью голову? Да меня после этой хуйни до конца дней будут преследовать кошмары.
«По вечерам оттуда доносятся и песнопения на языке, какого я даже и не знаю».
Бимбо был прав, Генри об этом говорил. Я забыл.
– Я думаю, нам не следует останавливаться, нужно все закончить сегодня, – сказал Пол. Вот ведь гребаный Пол. Слова с его языка вызывали у меня неприятие, я словно слышал вдруг от близкого человека, которого любишь, что-то ужасно глупое или расистское. Он дважды уходил от нас, но при этом именно он стоял с нами в темноте сразу после и спасал наши задницы. Может быть, в нем уживалось несколько человек. Может быть, все мы такие.
– Слушай… а чего ты вообще решил объявиться, П? – спросил я.
– Потому что вы все мудаки, – сказал он. – Я знал, что вы – психованные ублюдки, что вы со мной или без меня пойдете на дело,
