Другая Эмили - Дин Кунц

В эмоциональном водовороте, который тянул его к отчаянию, он сказал:

— Делать то, чего ты хочешь, — безумие.

Он почувствовал, как она напряглась от его отказа, но ладонь с груди не убрала. Она скользнула ниже, к животу.

— Есть страна живых и страна мёртвых, и мост между ними — любовь… единственный смысл.

По Дэвиду пробежала не неприятная дрожь — узнавание возможности завтрашнего дня вопреки катастрофе сегодняшнего.

— Это цитата Торнтона Уайлдера, из его романа «Мост короля Людовика Святого». Эмили была зачарована этой историей.

Сдвинув ладонь к его паху, Анна сказала:

— Да, знаю.

Он боялся произнести то, что теперь нужно было произнести.

После паузы он повёл свою догадку дальше.

— Мне нравится одно стихотворение Джона Китса. Эмили оно тоже нравилось. Там есть две строки — особенно пронзительные: «Красота — истина, истина — красота — это всё… —»

Анна закончила:

— …что ты знаешь на земле, и что тебе нужно знать.

Дэвид встретил её взгляд.

— Любовь без правды не прекрасна. Это и не любовь вовсе.

Её глаза сузились, и она убрала руку.

Он сказал:

— Тот скан памяти, который вы сделали с Эмили в ту ночь… Ты сказала мне, что узнала от неё, что такое любовь. Эмили знала: любовь — высшая красота. Значит, любовь — высшая истина мира. Ты не можешь любить меня и лгать мне — не можешь по-настоящему любить. Это урок, который я выучил ценой… всего. И если ты действительно любишь меня, ты никогда не заставишь меня жить во лжи.

Если раньше Анна и злилась на него, она в основном скрывала это. Теперь скрыть крайнюю ярость она не смогла.

— Не делай этого со мной, чёрт тебя побери. Не будь таким куском дерьма. Люби меня так, как я люблю тебя.

— Нельзя требовать, чтобы тебя любили.

— Ещё как можно. Я требую. Я, блядь, требую. Никогда не думай, что нельзя. Я, блядь, настаиваю.

Она улыбнулась, пытаясь снять остроту сказанного, но улыбка вышла натянутой, маниакальной, без обаяния — серп безумия.

Два фаната его книг, которые стали одержимы им, которые предприняли такие действия, что ему пришлось нанять Айзека Эйзенштейна для охраны на его публично объявленных выступлениях, — оба имели четыре общие черты. Они были социально неуклюжи. Они считали себя жертвами несправедливого общества. Они читали его прозу так, что убеждали себя: он их понимает и им сочувствует. И они воспринимали его успех как отчасти построенный на эксплуатации их жертвенности; они верили, что он пишет о них — а значит, он им должен признание, дружбу, деньги, даже любовь и брак. Один — мужчина, другая — женщина; они были способны на насилие, но ни один из них не был убийцей с «богатым опытом с кровью», как Анна, она же Мэддисон.

И всё же Дэвид не отступал.

— Возможно, любовь нельзя до конца понять по скану памяти. На самом деле я уверен, что нельзя. А теперь, пожалуйста, Анна, я хочу увидеть её могилу. И не просто увидеть. Я хочу раскопать её. Я хочу открыть гроб. Я хочу увидеть её тело. Если там вообще есть тело.

По выражению её лица он заподозрил, что этими словами подписал себе смертный приговор.

93

Анна отвернулась от Дэвида, подошла к комоду и остановилась, разглядывая разложенные там его фотографии.

Дэвид ждал, не позволяя себе надеяться: человеческая натура такова, что чаще всего мы надеемся не на то — и при этом уверены, будто надеемся правильно.

Когда Анна молчала уже так долго, что он заподозрил, что её досада зреет, темнея и превращаясь во что-то более опасное, он сказал:

— Мне нравится, какой доброй ты была к Калисте в её последний день. Я люблю тебя за то, что ты вынесла столько страданий — и не стала тем чудовищем, в котором тебя обвиняли в детстве. Как бы ты ни выглядела, что бы ни вынуждало тебя делать адское будущее, в твоём сердце есть добро, — он и сам не был в этом уверен, но готов был допустить. — Но я не могу любить тебя так же, как люблю её. Я люблю её целиком — с её достоинствами и её недостатками, со всей этой сложной тканью её существа, каждую нить в узоре, который и есть настоящая Эмили Карлино.

Непрерывный дождь за окнами. Ожидание, что эта комната в любую секунду может дрогнуть и сложиться в мрачный новый век. Сердце бьётся медленно, тяжело. Неподвижность без надежды. Одно лишь мучительное ожидание.

Анна подняла одну из фотографий.

Дэвид заговорил, обращаясь к её лучшей стороне:

— Технологии вашего времени настолько продвинуты, что для меня это почти магия.

Она подняла взгляд с изображения Дэвида — на самого Дэвида.

Он глубоко вдохнул, помедлил и наконец сказал:

— Эмили ударили ножом дважды. Может быть, она потеряла много крови. Может быть, были повреждены органы. Но с вашей технологией её ведь наверняка можно было спасти.

Прижав фотографию к груди, Анна сказала:

— Слушай меня сейчас, Дэвид. Слушай внимательно. Всё именно так, и иначе быть не может. Она мертва, мертва, мертва — и иначе быть не может. Наши протоколы позволяют нам убивать только тех, кто ответственен за ужасы, которые, как мы считаем, сформировали мир нашего времени. Нам запрещено убивать — или даже спасать от смерти — кого бы то ни было ещё. Потому что невозможно знать, как вмешательство такого рода отзовётся во времени и, возможно, сформирует будущее ещё хуже, чем то, которое у нас есть.

В её настойчивости он услышал обман. Он не отступил:

— Патрик Корли был добрым, сентиментальным человеком. Тогда он был жив и работал с вами — сам Пат, не его клон. Он был мягким, не способным убивать. Не способным позволить умереть тому, кого можно спасти, — невиновному человеку вроде Эмили. Вам нужно было, чтобы он продолжал сотрудничать, помогал скрывать, во что превратился его дом. Отчасти вы купили его сотрудничество тем, что клонировали Нанетт по пряди её волос, — так ведь? Отчасти. До того как стать для меня Эмили, ты была для него Нанетт — управляла её клоном как своим аватаром?

— Теперь я только Эмили, — отрезала Анна. — Она мой единственный аватар. Только для тебя. Остальные пользуются