Другая Эмили - Дин Кунц

справедливости нет. Никогда не было. Никогда и не будет. К чёрту. Ладно. Но этим всё не кончится. Чёрта с два. — Анна шагнула к Дэвиду. — Ты её не получишь. Никогда! Если мы не сумеем изменить будущее к лучшему, ты проспишь вечность — или пока стазисная камера не откажет, и ты задохнёшься в ней. А если мы преуспеем, если мы распутаем ту кашу, которую заварило твоё поколение и другие, то последнее, что я сделаю перед тем, как мы закроем мост, — уничтожу твою драгоценную Эмили Карлино и дам тебе проснуться без надежды. Как ни поверни — ты никогда не выйдешь из этого дома с тем, за чем пришёл. Попробуй на вкус моё отчаяние, Дэвид. Хлебни его как следует.

По крыше маршировали легионы дождя, молнии напалмом выжигали небо, канонада грома сотрясала ночь, и казалось: вся Земля — поле битвы от полюса до полюса, где армии без конца сходятся, от начала времён до их конца, — добро против зла, зло против добра, и ни те ни другие не в силах одержать окончательную победу. Не было ни радости, ни света, ни уверенности, ни мира — кроме того, что существовало между двумя сердцами, верными друг другу, и в этой верности находившими забытую Истину мира.

Не подведи её — не снова.

Когда Корли полез в карман — возможно, собираясь вытащить компактное устройство, похожее на тазер, которым он воспользовался на кладбище, — Дэвид выхватил пистолет Улрика из-за пояса, из-под пиджака, и в упор выпустил две пули. В воздухе скользнула дуга крови. Здоровяк рухнул и лежал, словно камень, которому придали человеческую форму, — голова у него треснула, как разбитая дыня.

Нет — не человек. И даже не гранитный памятник человеку. Это была всего лишь вещь: бездушный клон, которым на расстоянии управлял извращённый образчик выродившегося человечества, устроившийся в «капсуле управления», чтобы воспринимать мир через чувства аватара.

Завизжав, как гарпия, готовая выпотрошить его когтями, Анна налетела на Дэвида так стремительно, что казалось — она летит, яростно царапая ему лицо, располосовав кровь по одной щеке, метя в глаза, тесня его назад, пока он не упёрся в стену. Он оттолкнул её вытянутой рукой; ребро ладони ударило ей по подбородку, запрокинуло голову, качнуло её — чтобы он успел проскользнуть к креслу.

Она уловила его намерение и словно вдруг поняла: в сумке-тоут не только деньги. Она рванулась к ней одновременно с ним — и оба вцепились в ручки.

— Ты убил лишь мясную машину, которой он управлял, — сказала она. — Он активирует другую. Для тебя выхода нет, красавчик.

Дэвид был в ужасе: она может случайно дёрнуть спусковой шнурок — почти испарить их обоих и обрушить дом на подвал, где в каком-нибудь углу ждала пробуждения Эмили.

Лицом к лицу, когда дыхание смешивалось с дыханием, Анна презрительно скалилась, видя его колебание, вызванное знакомыми чертами и обликом.

— Я могу штамповать одну Эмили за другой и делать с ними что захочу — использовать, чтобы убивать, делать из них шлюх.

Он выстрелил ей в живот, потом в грудь — убил эту поддельную, эрзац-Эмили, чтобы, если получится, спасти настоящую женщину; рука Анны соскользнула с ручек сумки-тоут, когда она падала.

Где-то глубоко внизу Анна, возможно, уже пыталась перехватить управление каким-нибудь другим аватаром.

Движение у двери привлекло его внимание. Третий участник миссии — кем бы он ни был, как бы его ни звали, — появился в аватаре Нанетт. Пистолет она держала двумя руками.

Прежде чем она успела открыть огонь, Дэвид намотал зубную нить на указательный палец той руки, которой держал сумку-тоут.

— В этой сумке два килограмма пластиковой взрывчатки. Я могу подорвать её в одно мгновение. Выстрелишь в меня — и я рефлекторно её подорву. Если я снова подведу Эмили, мне незачем жить. Я с радостью умру — и заберу вас с собой: этот дом, вашу миссию, мост сквозь время, по которому вы сюда пришли. А теперь приведи её ко мне.

95

Дэвид стоял в холле у входной двери, сумка-тоут в правой руке, спусковой шнурок натянут.

Аватар Нанетт хотел, чтобы он спустился вместе с ней в подвал, где Эмили лежала в анабиозе, но Дэвид не решался. Он не мог знать, что ещё ждёт внизу, помимо Эмили, и его могли обезоружить каким-нибудь непредвиденным способом.

Если потянуть зубную нить настолько, чтобы почувствовать, как щёлкнет переключатель таймера, у него будет всего шестьдесят секунд до детонации. Если дёрнуть шнурок достаточно сильно, чтобы вырвать его из переключателя, взрыв будет мгновенным.

В доме было тихо — если не считать бури снаружи.

Что бы ты сделал ради любви? — однажды спросил он в романе, написанном после того, как потерял Эмили. Ты бы умер? Ты бы убил? Да и да. Но причина должна быть праведной, а в данном случае он знал: правильно убить этих путешественников вне времени, которые сами не уважали жизнь. Даже в его собственную эпоху злые игроки часто не узнавали своего зла, считали себя образцами добродетели, объявляли себя чемпионами справедливости, чтобы оправдать насилие, не понимая, что справедливость зачастую субъективна и что погоня за справедливостью — не то же самое, не такая ценная вещь, как погоня за суровой, объективной истиной; и, судя по тому, что он узнал, мир через сто лет может оказаться местом, где большинство — злые, в войне всех против всех, где каждый убийца считает себя добродетельной жертвой. У Дэвида не было ставки в таком будущем и не было власти его изменить. У него была только Эмили — надежда спасти одну жизнь, посмотрев в лицо суровой правде о своём прошлом предательстве.

Физически он был измождён, эмоционально выжат, умственно измучен. Милостью адреналина, отчаяния и голой надежды он всё ещё держался на ногах и оставался настороженным.

Период того, что Корли называл «временным смещением», похоже, прошёл. Свет горел ровно, воздух оставался тёплым. Ни один коридор из другого столетия не складывался поверх этого.

По словам того, кто управлял аватаром Нанетт, ей требовалось пятнадцать минут, чтобы освободить Эмили из стазисной камеры и привести её в полное сознание.

Дэвид не мог представить, как Эмили справится с тем, что произошло. Она будет помнить нападение Джессапа, ножевые удары, путь к этому дому, как она рухнула в передней, —