Другая Эмили - Дин Кунц

— Через год после того, как ты вернула ему потерянную жену, Нанетт, что ты сделала в ту ночь, когда он настаивал, что нельзя позволить Эмили умереть? Что ты сделала? Что ты сделала в ту ночь?

— Ты не слушаешь, — сказала Анна. — Ты глух к разуму.

Дэвид нажал сильнее:

— Никакого камня со словом «красота» нет. Это была ложь. Да? Камня нет, потому что и могилы нет.

— Не делай этого, Дэвид, — предупредила она.

— А что мне ещё остаётся?

— Принять. Просто принять, как есть — и как будет.

— Я не могу принять неприемлемое, немыслимое.

— Ты не сдашься, да?

— Нет.

— Тогда меня у тебя не будет.

— Нет. Никогда больше.

— Ты теперь знаешь слишком много. Ты понимаешь, что знаешь чересчур много?

— Слишком много, — согласился он, — но всё ещё недостаточно.

— Ты понимаешь цену такого знания?

— Ты не выпустишь меня отсюда, удержишь здесь навсегда? Убьёшь? Но разве убийство не противоречит вашим протоколам?

Она была так глубоко ранена отказом, что теперь могла смотреть на него с ледяным презрением:

— Бывают редкие исключения из протоколов.

— Теперь я знаю цену. Ты ясно дала понять. Пусть так. Я хочу правду. Всю.

Она повысила голос, словно полоснула его словами:

— Ты болен, Дэвид. Ты одержим своей виной, одержим тем, чтобы заслужить отпущение. Перестань уже. Она мертва! Её съели черви. Ты не Господь Бог. Ты не воскресишь её.

— А вы можете.

Лицо Анны — лицо Эмили — свело злостью и жалостью к себе:

— Она мертва. Эта роскошная сучка мертва. Есть я. Возьми меня, ты, эгоистичный ублюдок. Я теперь красивая. Я люблю тебя.

— Ты любишь меня? Правда? Или ты просто любишь, когда тебя любят? Тебе нравится видеть красоту в зеркале? Ты любишь лишь это прекрасное отражение? Настоящая красота — больше, чем отражение.

С вызовом она сказала:

— Я могу получить тебя — хочешь ты меня или нет, — и кивнула на ампулу с кровью, висящую над кроватью. — У меня есть страховка от отказа. Я могу клонировать тебя. Я могу получить другого тебя.

— И назвать это настоящей любовью? Два бездушных аватара, каждым из которых управляет кукловод? Это и вправду может быть любовью? Или это будет всего лишь грязная страсть?

— Я могу получить другого тебя, — упрямо повторила она. — Если ты не будешь тем, что мне нужно, я сделаю то, что мне нужно.

— Тогда сделай его, используй его. И скажи мне, что ты сделала в ту ночь десять лет назад, когда Пат Корли настаивал, что нельзя позволить Эмили умереть?

Анна содрогнулась, будто правда, произнесённая вслух, вырвала в ней что-то с корнем:

— Ладно, хорошо, чёрт тебя побери — да. В ту ночь, пока она ещё жила, мы увели твою Эмили вниз.

— В подвал?

— Да.

— И потом?

— Мы её вылечили.

Я сказал своей душе: будь спокойна и жди без надежды.

— И потом? — спросил он.

— Твоя драгоценная сучка в стазисной камере, в анабиозе, не осознавая своего состояния.

— Она… она там уже десять лет?

— Мы пообещали Патрику: когда наша работа будет закончена, когда изменение судьбы Эмили создаст меньший риск для нашей миссии, мы выпустим её.

— А если вы так и не преуспеете в вашей миссии?

— Она останется в анабиозе.

— Нет. Уже нет. Приведи её ко мне.

Анна снова взглянула на фотографию в рамке, которую держала. Лицо её вспыхнуло и исказилось чистой ненавистью — той, на какую Эмили никогда не была бы способна; ненавистью, посеянной в детстве побоями, жестоким отвержением и вечным страхом. Она могла хотеть узнать, что такое любовь, могла жаждать её — но оставалась жертвой падшего будущего и своей исковерканной физиологии. Она швырнула фотографию в Дэвида; он пригнулся, и рамка ударилась о стену. Она смела остальные снимки с комода на пол, развернулась к Дэвиду и объявила:

— Ладно, отказывай мне! Обращайся со мной как с дерьмом! Плюй на меня! Я могу выдернуть вилку у твоей драгоценной принцессы. И тогда у тебя будет ровно то, с чего ты начинал, — ничего.

Он отвернулся от неё — к креслу, на котором оставил сумку-тоут с бомбой.

Аватар Корли тихо вошёл в комнату и теперь стоял между Дэвидом и креслом.

94

Она здесь. Эмили была здесь, в мире внизу, ждала, когда её пробудят от долгого, противоестественного сна. Она не была потеряна навсегда — хотя он ещё мог её потерять… снова — подвести её… снова.

Пятясь от аватара мёртвого подрядчика, которым теперь управлял один из двух безымянных напарников Анны, Дэвид услышал, как Корли говорит ей:

— С ним следует поступить так же, как мы поступили с ней. Анабиоз в стазисной камере. Пусть проспят весь век вдвоём, пока мы меняем его.

— Он заслуживает более сурового приговора, — сказала Анна; лицо Эмили стало таким уродливым, как ещё никогда не бывало, исказилось горечью.

— Протоколы…

— Да пошли к чёрту протоколы! Посмотри на него. Красивый, ладно сложённый. Как мой ненавистный отец. Такие, как он, возненавидели меня с первого взгляда, отослали прочь ещё при рождении. Такие, как он, держали лечебницу, где нас содержали. Такие, как он, мучили меня всё детство, всю жизнь. Мучили нас всех. Такие, как он, били меня, поносили. Своей надменностью и тупостью люди его эпохи сделали нас теми тварями, какими мы стали.

Её ярость была бело-раскалённой. Если бы она могла убить Дэвида одним взглядом, от него уже остался бы пепел.

— И даже сейчас он ничего не хочет со мной — даже когда я хожу в Эмили, живу в Эмили, даже когда я так же прекрасна, как она. Даже красоты ему недостаточно. Я ему противна. Ему мало того, что я — она, ему нужно, чтобы я по-настоящему была ею. Я хочу, чтобы он умер. И она тоже. Оба — мёртвые.

— Успокойся, — резко сказал Корли. — Твоя власть не больше, чем моя. Мы живём по протоколам. Его поместят в стазисную камеру, и он проспит годы.

Анна несколько раз глубоко вдохнула.

— Никакой