Другая Эмили - Дин Кунц

Хотя, как утверждалось, в стазисной камере она оставалась без сознания, возможно, какое-то тонкое осознание её состояния всё же проникало в сны — если ей вообще снились сны. Тогда она могла бы проснуться с ощущением, что произошло нечто необыкновенное. Возможно, у неё даже сохранилось бы воспоминание о том, как её исцелили чудесной технологией, прежде чем подвергнуть анабиозу. В таком случае, будучи возвращена к жизни, она могла бы страдать меньше от шока и страха, чем от недоумения или просто растерянности. Каково бы ни было её состояние, она сумеет понять и принять десятилетнюю дыру посреди своей жизни, потому что рядом будет он и он поможет ей. Дэвид будет советовать ей, вести её, бережно вводить в её обновлённую жизнь; он будет дорожить ею, жить ради неё.

Его наручные часы в этом доме не работали. Но ему казалось, что пятнадцать минут стали шестнадцатью, стали восемнадцатью, а потом — двадцатью.

Он начал гадать: а что, если они каким-то образом ушли вместе с Эмили — не через заднюю дверь, что ничего бы им не дало, а через мост между столетиями, в опустошённое будущее, где Дэвид не знал, как их догнать.

И тут из распахнутой кухонной двери в дальнем конце коридора вышли две фигуры. Первая — Эмили Карлино, прекрасная, как всегда. Сразу за ней — аватар Нанетт.

Эмили была в чёрных джинсах, белой футболке, чёрной джинсовой куртке — должно быть, в том самом, что было на ней в ту ужасную, давнюю ночь. Сначала Дэвид решил, что это очередной трюк: второй клон, заранее выращенный и приготовленный как аватар, с имплантированным в череп механизмом управления. Но когда она подошла ближе, он без сомнений увидел: это настоящая женщина. Если клон и казался движущимся с грацией Эмили, то теперь Дэвид понял: на самом деле это было не так. Настоящая Эмили двигалась с такой лёгкостью — в действии, в осанке, в позе, — с такой элегантностью и гармонией, чему клонированный аватар подражал, но не мог совпасть. Эмили была воплощённой грацией, тогда как аватар был всего лишь миловидным и старательно пытался казаться гибким.

При виде её — настоящей Эмили — у него раздувалось сердце. Но не только от любви и радости — ещё и от страха за неё. В этот предпоследний миг кажущаяся победа могла обернуться катастрофой столькими способами, что он не мог их предугадать. В мире, которым правят дьяволы, один дюйм от рая не лучше мили.

Подходя к нему, она выглядела эмоционально ошеломлённой, и это ошеломление было сдержано недоумением; надежда сплеталась с дрожащей неуверенностью, с растерянностью.

Он улыбнулся и левой рукой сделал ей жест: иди ко мне, — и она скользнула к нему, как фигура из сна, сокращая не только расстояние между ними, но и пересекая само время: выходя вперёд из прошлого, через потерянное десятилетие, всё так же двадцатипятилетняя и сияющая.

Нанетт остановилась на середине коридора и смотрела на них с яростью и разочарованием.

Дэвид всё время косился на лестницу. В одной из комнат наверху лежали два мёртвых клона — наверняка столь же не подлежащие оживлению, как любое обычное человеческое тело в таком состоянии. Мозг, разнесённый выстрелом в голову, или сердце, разорванное пулей, не может чудесным образом срастись и снова заработать. И всё же лестница не давала ему покоя.

Эмили подошла к нему и положила ладонь ему на лицо, словно ей нужно было удостовериться прикосновением, что он настоящий.

— Дэйви. Ты кровоточишь.

— Пустяки. Царапина. Быстро уходи. Перед домом стоит Explorer. Ключ — в подстаканнике. Заводи двигатель, садись на пассажирское сиденье. Я за тобой.

Она была Эмили, дочь Калисты, не только книжно умной, но и улично сметливой. Даже в своей растерянности она не замешкалась, распахнула входную дверь и вышла в ночь.

Ослабевший ветер уже не мог захлопнуть дверь обратно. Дэвид стоял и слушал, как дождь хлещет по деревьям, колотит по земле, барабанит по крыше над крыльцом.

В дальнем конце коридора, позади аватара Нанетт, в кухонном проёме появилось нечто — грубо человеческое, но уродливо искривлённое: конфигурация неправильных костей, сползшие черты лица, глаза, ушедшие вглубь под нависшей полкой надбровья. Она была страшна и жалка — и когда она присоединилась к Нанетт на середине коридора, Дэвид понял: это может быть только Анна.

Лживые тоже могут знать страдание и горе, могут быть ими смирены и сломлены — Дэвид хорошо это знал. Он мог бояться Анны, но не мог её ненавидеть: только жалеть.

Но он не должен был позволять жалости затуманить суждение. У Анны и остальных была миссия, и пусть она могла быть ошибочной, пусть они сами того не понимая служили тому самому угнетению, которое ненавидели, — они всё равно были преданы своему делу. Теперь, когда настоящий Патрик Корли умер, когда он больше не был сдерживающим влиянием, когда его дом принадлежал фонду и был их навсегда, они уже не станут продолжать дарить Эмили ту милость, с которой Корли вынуждал их обращаться с ней. И с Дэвидом они тоже милосердны не будут. Это были убийцы, которые убивали во имя человечества; они будут кровожадны.

Услышав, как завёлся двигатель Explorer, он потянул шнурок ровно настолько, чтобы включился переключатель таймера. Теперь у него была одна минута.

Он не хотел давать Нанетт и Анне достаточно времени, чтобы добраться до сумки-тоут, расстегнуть молнию и выдёрнуть оголённые провода из кирпича пластиковой взрывчатки. В ту же секунду, как он почувствовал щелчок, он начал отсчитывать секунды в голове — тысяча один, тысяча два, тысяча три, — молясь, чтобы оказался хотя бы на девяносто процентов точен, как Rolex.

Если часы в этом доме не могли правильно показывать время, это ещё не значило, что секунды не идут. Похоже, здесь был какой-то водоворот в реке времени: река неслась вперёд, но тут течения закручивались в боковой заводи. Это не был карман стазиса; события всё равно шли в привычной линейной последовательности. Значит, таймер в сумке должен был отсчитывать время до детонации. То, что Нанетт и Анна, похоже, уважали угрозу, говорило: устройство сработает. И всё же, вспотев, он подумал о том, что может оставить бомбу — и без всякого эффекта.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Сорок. Сорок пять.

Дэвид поставил сумку-тоут, вышел из дома, притянул