позвонить. А я выскользнула из машины и пешком вернулась сюда. Я думала, может быть, ты тоже сожалеешь о том, что сказал.
Бренда сглотнула, потом еще раз. Глаза ее наполнились слезами, но она моргнула, прогоняя их.
– И что? Разве ты о чем-то сожалел? О нет! Мало того что ты крутил роман с этой отвратительной потаскушкой, ты еще и хвалил ее, защищал ее прямо передо мной!
– Тебе, наверное, будет интересно узнать, Бренда, что я не «крутил роман» с ней и даже не думал об этом. То, что мисс Лестрейндж сказала сегодня, – чистая правда. Я встретил ее впервые сегодня утром, когда она остановила меня на Колледж-авеню, и до этого ни словом с ней не перебросился.
Бренда уставилась на него. Вскинула правую руку. Никогда еще она не казалась ему такой прекрасной и желанной. Благородство и доброта выплескивались из нее вместе с яростью, любовью, недоверием и чем-то еще, что он не мог определить.
– Ты смеешь говорить мне такое?
– Почему нет? Это правда.
– Не верю!
– Тогда верь, чему хочешь. Я просто хотел, чтобы ты отведала на вкус собственное лекарство.
По лицу Бренды разлилась мертвенная бледность.
– Ты смеешь такое мне говорить? Ты же побежал к телефону, когда он зазвонил, потому что подумал, что это она. Рванул, чтобы опередить меня, чтобы я не узнала?
– Ты так это поняла?
– А как еще это можно понять?
– Да. Я потерял голову. Чувствовал себя виноватым. Понимаешь, я пытался позвонить ей раньше.
– Так ты ей звонил? А еще говоришь мне…
– Я сказал, что пытался! Сразу после того, как ты ушла. Я собирался отнести ей книгу, которую она просила. Глупо, конечно. Хотел сделать это в отместку тебе. Но, судя по ее собственным словам, она ждала кого-то другого. А потом, прежде чем я успел что-либо объяснить, в дверь позвонили Тоби и Кэролайн.
– И это все? Как ты смеешь? Когда… когда…
Бренда задыхалась, слова рвались наружу, душили ее.
Так и не договорив, она выбежала из комнаты. Марк поспешил за ней.
Упавший окурок прожигал ковер, от которого поднимался едкий дымок.
У двери Бренда остановилась и, пораженная какой-то мыслью, резко обернулась.
– Так ты только пытался ей позвонить, да?
– Да!
– Она живет здесь меньше полугода. Ее нет в телефонной книге. Откуда ты знал ее номер?
– У коттеджа всегда был один и тот же номер – Куинсхейвен, тринадцать, ты знаешь это не хуже меня!
– Да? Да?!
Бренда распахнула входную дверь, локтем откинула наружную сетчатую и, вытянув руку, нащупала слева звонок. Долгая пронзительная трель пронеслась по дому, оборвалась и зазвучала снова оглушительным, дергающим за нервы дребезжаньем.
– Бренда! Прекрати!
Сетчатая дверь захлопнулась, за ней – входная. Лицо ее оставалось мертвенно-бледным, но теперь потускнели и глаза.
– Звонок работает, – тихо сказала Бренда. – Она даже не нажала как следует, всего лишь коснулась. Ни слова правды, солгала во всем. Как и ты. Знала, что меня нет дома, и пробралась сюда, чтобы переспать с тобой в нашем доме. Если ты не видел ее лица, то я видела. Боже, я могла бы убить ее, – закончила он шепотом.
– Бренда, хватит!
– Ты отрицаешь, что это так?
– Да! Все, что я сказал, – правда!
– Хорошо! Теперь, когда я знаю, что ты лжец, к тому же глупый и самоуверенный, что твоя цель – сделать мне как можно больнее, я приняла решение. Я ухожу из этого дома сегодня же. Соберу вещи, возьму машину и уеду к Джейн Гриффитс в Вашингтон. Завтра я извинюсь перед Фрэнком Чедвиком и сделаю все, что он попросит. И попробуй только остановить меня!
– Бренда, я был дураком. Меня тошнит от того, что я сделал…
– Значит, ты признаешь, что крутил с ней роман?
– Ничего подобного я не признаю! А ты, если хочешь быть еще большей дурой, вперед! Давай! Езжай, куда тебе заблагорассудится! Куда черти понесут!
– О… – прошептала Бренда.
Промчавшись мимо него, она пересекла холл и устремилась вверх по лестнице, застеленной темной ковровой дорожкой. Спотыкаясь, ослепленная слезами, она обернулась на полпути.
– Повеселись со своей потаскушкой, Марк. Отведи душу. И не думай, что меня это тронет. Нет, не тронет. Потому что мне плевать. Но по дороге в город я заеду и скажу ей все, что о ней думаю. А потом сама прекрасно проведу время с Фрэнком.
– Бренда!
Все еще оступаясь и всхлипывая, она добралась до верха. Каблуки простучали по дощатому полу. Дверь спальни над столовой с грохотом распахнулась.
В этом доме – одном из новых, построенных для преподавателей на Колледж-авеню, – стены были такие тонкие, что позволяли легко визуализировать все происходящее за ними. Вот что-то заскреблось и зашуршало на полке гардероба; тяжелый чемодан грохнулся – задрожало стекло; средний ящик туалетного столика издал свой особенный скрип при попытке его выдвинуть.
Марк Рутвен, только что рассказавший жене всю правду о Роуз Лестрейндж, решительно пересек холл, чтобы подняться наверх и положить конец этой нелепице. Но ревность подняла голову, кусала и жгла, и справиться с ней он, как ни старался, не мог. Та комната наверху, где Бренда металась между гардеробом и туалетным столиком, хранила воспоминания, слишком личные, слишком хорошо знакомые.
Он остановился у подножия лестницы. Развернулся, шагнул обратно в гостиную; ярость закипала, застилая разум. Окурок на полу давно потух, оставив пепел на черном опаленном пятне ковра.
И все же образ, на мгновение возникший перед ним, был не Брендой с ее густыми каштановыми волосами и прекрасным лицом. Эта женщина, скорее всего, и была виновницей всех бед – от поломанных браков до безумного происшествия в спортзале. И у этой женщины была коварная улыбка и порочная грация Роуз Лестрейндж.
Глава пятая
Марк так и не понял, когда и как начался этот сон.
Часы на доме Основателя мерно отбивали время в прохладном ночном воздухе. Рассвет – если это можно назвать рассветом в мире тумана и обильной росы – забрезжил дрожащей серой кромкой.
В половине пятого утра где-то далеко прокукарекал петух: три хриплых крика и долгий затихающий клекот. Призрачный жутковатый звук, принадлежащий скорее ночи, чем дню, повис ненадолго в воздухе и растворился в нем.
Полчаса спустя в отдалении с рокотом проехал грузовик, потом еще один. Но продолжения, как это бывает в будние дни, не последовало. Небо посветлело, хотя и казалось все таким же хмурым за тонкой пеленой тумана.
В половине шестого Марк Рутвен еще спал в глухой тишине воскресного утра. В какой-то момент – должно быть, намного позже – ему приснился сон. Находясь на грани пробуждения, он смутно сознавал происходящее, поскольку просочившийся туман смешал два эти состояния – сон и явь.
Во сне Марк увидел Колледж-авеню. В пятидесяти ярдах от его дома под прямым углом от нее
