уже сидел на своей стороне машины, а сумка была открыта: почти мгновенно, не задумываясь, он вскрыл холщовую подкладку, извлек несколько сложенных вдвое документов и стал сравнивать их с теми, что достал из карманов Рейнольдса.
– Так-так-так, господин Буль. Интересно, очень интересно. Подобно хамелеону, вы моментально меняете свою личность. Имя, место рождения, профессия, даже национальность – все меняется в одно мгновение. Поразительная способность к перевоплощению. – Он изучал два комплекта документов, держа по одному в каждой руке. – Каким же из них нам поверить, если им вообще можно верить?
– Австрийские бумаги фальшивые, – пробурчал Рейнольдс. Он в первый раз за все это время перешел с немецкого на беглый разговорный венгерский. – Я получил известие, что моя мать – она много лет жила в Вене – умирает. Мне пришлось их сделать.
– А, ну конечно. И что же с вашей матерью?
– Ее больше нет. – Рейнольдс перекрестился. – Вы найдете некролог в газете за вторник. Мария Ракоши.
– Я был бы очень удивлен, если бы не нашел его там.
Сендрё тоже заговорил по-венгерски, но не так, как говорят в Будапеште, – Рейнольдс был в этом уверен: он промучился много месяцев, изучая особенности современного говора венгерской столицы с бывшим профессором языков Центральной Европы Будапештского университета. Сендрё продолжал:
– Ну да, трагическая интерлюдия. Обнажаю голову в молчаливом соболезновании – метафорически, как вы понимаете. Итак, вы утверждаете, что ваше настоящее имя – Лайош Ракоши? Имя очень известное.
– Да, распространенное. И да, настоящее. В архивах вы найдете мое имя, дату рождения, адрес, дату вступления в брак. А также мои…
– Избавьте меня от этого. – Сендрё протестующе поднял руку. – Я не сомневаюсь. Не сомневаюсь, что вы сможете показать мне ту самую школьную парту, на которой вырезаны ваши инициалы, и даже предъявить девочку, которой вы носили после школы портфель. Все это не произведет на меня ни малейшего впечатления. Вот что меня впечатляет, так это необычайная тщательность и усердие, проявленные не только вами, но и вашим начальством, которое так великолепно подготовило вас для задуманной им миссии, в чем бы там она ни заключалась. Кажется, я никогда еще ни с чем подобным не сталкивался.
– Вы говорите загадками, полковник Сендрё. Я всего лишь обычный житель Будапешта. И могу это доказать. Ладно, мои австрийские документы действительно фальшивые. Но у меня умирала мать, и я готов был рискнуть и пойти на неблагоразумный поступок, но преступлений против своей страны я не совершал. Вы ведь понимаете это. Если бы я захотел, то мог бы уехать на Запад. Но я не захотел. Моя страна – это моя страна, и Будапешт – мой дом. Поэтому я и вернулся.
– Небольшая поправка, – пробормотал Сендрё. – Вы не возвращаетесь в Будапешт, вы туда едете – надо полагать, впервые в жизни. – Он смотрел Рейнольдсу прямо в глаза, и вдруг выражение его лица изменилось. – Сзади!
Рейнольдс обернулся и через долю секунды понял, что Сендрё выкрикнул по-английски, – но ни глаза Сендрё, ни его интонация ничем не выдали его намерения. Рейнольдс медленно повернулся обратно. На его лице была написана почти скука.
– Детский трюк. Я говорю по-английски, – он заговорил на английском, – почему я должен это скрывать? Мой дорогой полковник, если бы вы были будапештцем – а в действительности это не так, – то вы бы знали, что по крайней мере пятьдесят тысяч из нас говорят по-английски. Почему к знанию языка, которым владеют столь многие, нужно относиться с подозрением?
– Клянусь всеми богами! – Сендрё хлопнул себя ладонью по бедру. – Великолепно, просто великолепно! Во мне просыпается профессиональная ревность. Чтобы британец или американец – думаю, все-таки британец, ведь американскую интонацию почти невозможно замаскировать, – говорил по-венгерски как житель Будапешта, да еще так же безупречно, как это делаете вы, – достижение немалое. Но чтобы англичанин говорил по-английски с будапештским акцентом – это выше всяких похвал!
– Ради бога, какие тут могут быть похвалы. – Рейнольдс уже почти перешел на крик, в его голосе слышалось раздражение. – Я правда венгр.
– Боюсь, это не так. – Сендрё покачал головой. – Ваши хозяева превосходно вас обучили – любая шпионская организация мира выложила бы за вас, мистер Буль, целое состояние. Но одному они вас не научили, и не могли научить – умонастроениям народа, потому что они не знают, каковы они. Думаю, мы можем говорить открыто, как два умных человека, и обойтись без пафосных патриотических фраз, предназначенных для… э-э-э… пролетариата. Коротко говоря, это умонастроения побежденных, охваченных страхом, запуганных слуг, не знающих, когда длинная рука смерти протянется и коснется их. – Рейнольдс в изумлении смотрел на полковника – этот человек, должно быть, невероятно уверен в себе, – но Сендрё не обращал на него внимания. – Я перевидал множество моих соотечественников, мистер Буль, которым, как и вам, предстояли мучительные пытки и смерть. Большинство из них бывают просто парализованы, некоторых очевидным образом охватывает ужас, и они плачут, а какая-то малая часть из них впадает в ярость. Вы никак не вписываетесь ни в одну из этих категорий – хотя должны были бы, но, как я уже сказал, есть вещи, о которых ваши хозяева не могут знать. Вы холодны и бесстрастны, все время что-то планируете, просчитываете, в высшей степени уверены в своей способности извлечь максимальное преимущество из малейшей представившейся возможности и без устали выжидаете появления такой возможности. Будь вы человеком помельче, мистер Буль, вам не было бы так легко отрекаться от себя прежнего…
Внезапно он замолчал, протянул руку вверх и выключил лампочку наверху – как раз в тот момент, когда Рейнольдс услышал гул приближающегося автомобиля, – поднял стекло, ловко выхватил из руки Рейнольдса сигарету и затушил ее сапогом. Колеса приближающейся машины – едва различимого расплывшегося пятна за слепящими лучами фар – бесшумно катились по укатанному снегу дороги. Полковник ничего не говорил и не делал никаких движений, пока автомобиль не проехал мимо и не скрылся в западном направлении. Как только он исчез из виду и звук стих, Сендрё дал задний ход и выехал обратно на шоссе, ведя свою большую машину по опасной дороге сквозь мягко падающий снег почти на предельной скорости.
Прошло больше полутора долгих, тягучих часов, прежде чем они достигли Будапешта, – в другую погоду тот же путь можно было бы проделать вдвое быстрее. Но снег – завеса из больших, похожих на перья хлопьев, белым вихрем внезапно закружившихся в лучах фар, – падал все обильнее, ехать приходилось все медленнее, иногда почти со скоростью пешехода. С трудом работающие дворники, сгоняя налипающий снег в рифленые гребни на середине и
