заставить себя показать чувства – не потому, что был неспособен сделать это, а потому, что знал о взаимном влиянии выражения лица и состояния сознания: показать страх не обязательно означает, что человек боится, но показать его, когда человек боится и отчаянно пытается не бояться, может быть смертельно опасно… Похоже, полковник Сендрё читал его мысли.
– У меня не осталось подозрений, мистер Буль, только уверенность. Вы, конечно, знаете, где мы находимся?
– Разумеется, – ровным голосом сказал Рейнольдс. – Я тысячу раз здесь проходил.
– Вы никогда в жизни тут не проходили, но вряд ли даже главный геодезист города смог бы начертить карту Будапешта так же точно, как вы, – спокойно сказал Сендрё и остановил машину. – Узнаёте здесь что-нибудь?
– Ваше Управление. – Рейнольдс кивнул на здание метрах в пятидесяти от них на другой стороне улицы.
– Точно. Мистер Буль, здесь вам следовало бы упасть в обморок, впасть в истерику или просто сидеть и стонать от ужаса. Со всеми остальными так и происходит. А с вами – нет. Возможно, вы полностью лишены чувства страха – завидная, если не сказать достойная восхищения черта, которой, увы, уверяю вас, в этой стране больше ни у кого нет. А может быть, черта завидная и действительно вызывающая восхищение: вы ведь испытываете страх, но безжалостная профессиональная подготовка позволяет вам никак не проявлять его внешне. В любом случае, мой друг, вы обречены. Вы не отсюда. Может, и не подлый фашистский шпион, как сказал наш друг полицейский, но то, что вы шпион, несомненно. – Он взглянул на часы, потом с особой пристальностью уставился на Рейнольдса. – Лучше всего мы работаем сразу после полуночи. А вам обеспечим лучшее обхождение и лучшее размещение – звуконепроницаемую комнатку глубоко под улицами Будапешта, о ее существовании известно только трем сотрудникам ДГБ во всей Венгрии.
Он еще несколько секунд смотрел на Рейнольдса, затем завел машину. Вместо того чтобы остановиться у здания ДГБ, он резко свернул с проспекта Андраши влево, проехал сотню метров по неосвещенной улице и снова остановился – чтобы туго завязать Рейнольдсу глаза шелковым платком. Десять минут спустя, когда после множества поворотов Рейнольдс потерял всякое представление о месте и направлении движения – он понимал, что так и было задумано, – машина пару раз сильно ударилась обо что-то, круто спустилась по длинному пандусу и въехала в закрытое помещение – Рейнольдс слышал, как низкий звук выхлопа отлетает от стен. А потом, когда мотор затих, он услышал, как за ними с лязгом закрываются тяжелые железные двери.
Через несколько секунд дверца со стороны Рейнольдса открылась и чьи-то руки принялись освобождать его от цепей, а потом снова застегнули наручники. Затем те же руки вытащили его из машины и сняли с глаз повязку.
Рейнольдс прищурился и моргнул. Это был просторный гараж, без окон, с тяжелыми дверями на въезде (они уже были заперты). Яркий свет верхних ламп, отражавшийся от побеленных стен и потолка, на мгновение ослепил его после сидения в повязке и ночной темноты. В другом конце гаража, недалеко от него, была еще одна дверь – полуоткрытая и ведущая в залитый светом побеленный коридор. Похоже, побелка здесь – неотъемлемая принадлежность всех пыточных камер, мрачно подумал он.
Между Рейнольдсом и дверью, продолжая держать его за руку, стоял человек, тот, что снял с него цепи. Рейнольдс изучил его взглядом. Такому, как этот, отметил он про себя, незачем прибегать к пыткам: его огромные лапищи запросто разорвут узника на куски. Роста он был примерно такого же, что и Рейнольдс, но поприземистее, чуть пониже, внешне довольно страшен, а вот таких широких плеч, что возвышались над необъятным бочонком груди, Рейнольдс никогда еще не встречал: весил человек, должно быть, не меньше двухсот пятидесяти фунтов. Лицо со сломанным носом было уродливым, но, как ни странно, лишенным каких-либо следов порочности или жестокости, оно было хоть и некрасивым, но вполне человечным. Впрочем, Рейнольдса это не обмануло. В его сфере деятельности внешность значила мало чего: у самого безжалостного человека из всех, кого он когда-либо знал, агента немецкой разведки, потерявшего счет убитым им людям, было лицо мальчика, поющего в хоре.
Полковник Сендрё захлопнул дверцу и, обойдя машину, подошел к Рейнольдсу. Он посмотрел на своего сослуживца и кивнул на Рейнольдса:
– Шандор, у нас гость. Эта канареечка споет нам песенку еще до рассвета. Шеф пошел спать?
– Он ждет вас в кабинете.
Голос у здоровяка оказался таким, как можно было ожидать: негромкий, густой горловой рокот.
– Отлично. Я вернусь через несколько минут. Проследи за нашим другом, смотри в оба глаза. Подозреваю, что он очень опасен.
– Я за ним присмотрю, – с готовностью пообещал Шандор.
Он подождал, пока Сендрё с сумкой и бумагами Рейнольдса в руках уйдет, а затем лениво прислонился к побеленной стене, сложив мощные руки на груди. Но уже через секунду он оттолкнулся от стены и сделал шаг к Рейнольдсу:
– Неважно выглядишь.
– У меня все хорошо, – сказал Рейнольдс хриплым голосом, часто и неглубоко дыша и слегка покачиваясь. Он поднял руки в наручниках над правым плечом и, морщась, помассировал затылок. – Голова побаливает, сзади.
Шандор сделал еще один шаг, а затем поспешно двинулся дальше, увидев, как глаза у Рейнольдса закатились так, что видны остались только белки, и он начал заваливаться вперед, чуть повернувшись во время падения влево. Он мог сильно пораниться или даже убиться, ударившись непокрытой головой о бетонный пол, и Шандору пришлось быстро податься к нему и вытянуть руки, чтобы подхватить тело.
Рейнольдс ударил Шандора сильнее, чем когда-либо ударял кого-либо в своей жизни. Оттолкнувшись вперед подушечкой стопы и молниеносно сделав поворот вправо, он обрушил скованные руки на Шандора свирепым, жестоким, рубящим движением, задействовав последние силы своих мускулистых плеч и рук. Рейнольдс впечатал крепко прижатые друг к другу ребра ладоней в беззащитную шею Шандора, чуть ниже линии челюсти и уха. Как будто рубанув по стволу дерева, Рейнольдс охнул от боли: кажется, он сломал себе оба мизинца.
Это был удар дзюдо, смертельный удар дзюдо, многих им вполне можно было бы уложить насмерть. Других он парализовал бы, оставил бы на несколько часов без сознания – то есть любого другого из тех, кого Рейнольдс когда-либо знал, но Шандор лишь крякнул, потряс головой, чтобы прийти в себя, и продолжил движение вперед, повернувшись боком, чтобы пресечь любую попытку Рейнольдса брыкнуть ступнями или коленями, и безжалостно прижимая его спиной к борту «мерседеса».
У Рейнольдса не осталось сил. Он при всем желании не смог бы сопротивляться, а его крайнее изумление от
