Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70
И все-таки в 1918 году эта история пришла к логическому и кровавому концу. Из Германии на крыльях надежды прилетел в большевистскую Россию Малиновский. Российский пирог вовсю делили, хотелось и себе кусочек пожирней урвать! Сам Ильич зазывные письма писал, речи льстивые говорил.
Но тут вновь сотоварищи по партии на возвращенца набросились. Ильич, который уже дорвался до власти, вдруг решил: «Пора прозревать!» В одночасье он вдруг постиг истину: «Предатель!»
Как утверждает историк, вождь на сей раз изволил рассердиться:
— Экий негодяй! Надул-таки нас. Предатель! Расстрелять мало!
И вот пришел логический конец этой богатой на приключения преступной жизни.
В ноябре 1918 года в Кремле собрался Верховный революционный трибунал. Обвинителем был всероссийский палач Николай Крыленко. Приговор обычный: высшая мера!
Большевики поставили бывшего члена ЦК и любимого сподвижника к стенке: пиф-паф!
Эту смерть в России, захлебнувшейся кровью, никто и не заметил.
Читатель удивится вместе с нами: «Большевистский вождь, говорят, был прозорливец — сквозь века все насквозь зрел, а тут обмарался до седьмой пуговицы — не заметил. Ведь такое под самым носом творилось! Как же так?»
И впрямь удивительно! Может, какие-то глубинные, тайные причины были у такого приступа куриной слепоты? Может, не желал замечать? Эх, чужая душа, особенно великого пролетарского вождя, кромешные потемки.
Ну а самого Крыленко расстреляют его же партийные подельники в 1938 году. Во времена чудаковатого Никиты Хрущева этого преступника… реабилитируют. Бедная Россия, которую и впрямь умом понять нет возможности.
* * *
Тем временем боевая группа взялась за приведение смертного приговора графу Соколову, вынесенному великим вождем всех челкашей.
Пустые сетиДни бежали. Стремительно приближался новый, роковой для России год — 1914-й.
Каждый раз, появляясь в кабинете Мартынова, Соколов первым делом спрашивал:
— Ну где Юлия Хайрулина? Эта убийца долго будет гулять на свободе?
Мартынову ответить было нечего, и ему не нравился командирский тон подчиненного. Пытаясь скрыть досаду, отвечал:
— Нет, полковник, не обнаружили пока. Хотя сделали немало для этого. Ведем постоянное наблюдение за квартирой ее отца в Петербурге, четыре дня вновь морозил лучших филеров — утюжили Немецкую и прилегающую улицы. Увы, ничего! — Выскочил из-за стола, подошел к окну, написал на морозном стекле свои вензеля и закончил: — Уверен, и она, и Эдвин сбежали куда-нибудь в Европу. Предаются любовным развлечениям на Монмартре в Париже или на Александерплац в Берлине.
— А я уверен в противоположном, — жестко ответил сыщик.
— Откуда такое решительное мнение? — В голосе Мартынова звучала легкая ирония.
— Не могут террористы сейчас бежать, дело на носу важное — устроить взрыв в Зимнем. Вот если упустим их, они уничтожат Государя и кучу важных сановников. Вот тогда, с приятным ощущением выполненного долга, уедут на отдых в Европу. Но не раньше!
Мартынов спросил:
— Чай будете пить, Аполлинарий Николаевич?
— Буду, но только самый крепкий. И пусть эклеры принесут, пошли кого-нибудь к Филиппову.
Премия за красивую головуМартынов распорядился относительно пирожных, а Соколов, до этого широкими шагами меривший кабинет, упал в кресло, и оно под богатырским телом заходило ходуном, едва не развалилось.
Соколов, четко выговаривая каждое слово, произнес:
— Ты, Александр Павлович, пойми: мы не можем допустить и малейшего риска для жизни Государя, история нам не простит. И необходимо выловить тех, кто сжег прокурора Александрова. Для нас это дело чести. Иначе хоть пулю в лоб…
— Ну насчет пули это перебор. Кстати, пока вы с Лениным водку пили, на Ваганьковском кладбище похоронили урну с прахом прокурора. Пол-Москвы собралось. Люди всех сословий искренне переживают случившееся. Вдова даже не плакала, вся почернела и высохла от горя.
— Еще бы, какая жуткая смерть.
— Три спектакля с ее участием в Большом театре заменили.
— Какое уж в таком душевном смятении пение! — Сжал кулаки, страшным взором заглянул в лицо начальника охранки. — Запомни мое слово, подполковник: убийц прокурора я отыщу, из-под земли достану! Но мне нужна твоя помощь.
Мартынов опять начал вздыхать:
— Ах, что я могу сделать? Вы со мной как с мальчишкой разговариваете…
Соколов хлопнул ручищей по столу:
— Эх, неладная тебя задери, ты, Мартынов, желаешь, чтобы я в одиночку отыскал Елизавету Блюм? А что охранное отделение будет делать? Жалованье и награды получать?
— Не горячитесь, Аполлинарий Николаевич! Разве вы полсотни моих филеров не замените? — не без ехидства отвечал Мартынов, который завидовал таланту Соколова и не мог забыть обидную для него трепку.
— Количество ни о чем не говорит! Сто миллионов выбирали Государственную думу, а в ней дураков оказалось куда больше, чем в процентном отношении на россиян приходится. Впрочем, даже умные люди, собравшиеся в кучу, образуют неудержимую тупую силу.
— Согласен, Аполлинарий Николаевич! — поддакнул Мартынов. — Чем больше мыслителей сбиваются в стадо, тем стадо делается глупей, — закон очевидный.
— Толпа восприимчива к внушению, легковерна, непостоянна в своих настроениях. Ловкий оратор может манипулировать мнением толпы как захочет. Вот почему монархия, особенно для России, лучше, чем парламентаризм. Впрочем, мы отвлеклись.
— Так чем могу быть для вас полезным?
— Почти ничем! Филеров, говоришь, дать не можешь?
Мартынов тяжело вздохнул, завел глаза к портрету Николая Александровича, словно призывая его в свидетели:
— Рад бы, милый Аполлинарий Николаевич, да у меня сейчас под рукой почти никого нет. Сами прикиньте: одни болеют — зима лютая, простужаются, обмораживаются, двоих при задержании банды Кочкина ранили, один на похороны матери в деревню уехал…
Соколов махнул рукой:
— Я устал слушать, закрой фонтан! Кто захочет отказать, причину всегда найдет. Обойдусь без филеров.
Мартынов моментально расцвел, радостно улыбнулся.
Соколов продолжал:
— Распорядись, Александр Павлович, чтобы наши агенты сообщили всем зарегистрированным легковым извозчикам приметы Елизаветы Блюм, которая на самом деле красавица Юлия Хайрулина. За сообщение важных сведений награда — пятьсот рублей.
У Мартынова вытянулось лицо и вновь испортилось настроение.
— Ассигнования опять урезали, новое авто купить нет денег… Где я возьму полтысячи?
— У меня в бумажнике, — успокоил Соколов.
Мартынов в мгновение повеселел:
— Прекрасная идея! За пятьсот рублей извозчики в лепешку разобьются — помогут!
И тут Соколов огорошил собеседника:
— А мне, Александр Павлович, выдели приличный санный экипаж с парой шустрых жеребцов да прикажи, пусть подберут по размеру кучерскую одежду.
Мартынов вытаращил глаза:
— Станете филером-извозчиком?
— Совершенно верно! Мне покататься на саночках — сплошная радость. Морозов я не боюсь.
Мартынов и на это охотно согласился:
— Без сомнений, полковник, вы все необходимое сегодня же получите! Сколько лошадей вам запрягать? Хоть царский выезд — шестерку цугом.
— Цугом отвезешь меня в трактир Егорова, когда нынешние дела закроем.
— Согласен! — вгорячах произнес Мартынов.
* * *
Соколов все тщательно продумал.
Он покидал начальнический кабинет, и жажда деятельности переполняла его душу.
Сыщик пешком отправился домой по залитым ярким электрическим светом бульварам. И в этом свете бесчисленными искрами переливался крахмально-белый снег, неслись в морозном воздухе радостные крики мальчишек, гонявших на коньках, ржание и хрип пронесшейся мимо запряженной в саночки лошади, влюбленные парочки, прелестные девичьи личики, закутанные в меховые шубки, пьяненький мастеровой, горланивший песню.
Как ты прекрасна, зимняя Москва!
МедведьЕсли мы вспомним свою жизнь, то легко убедимся: самые важные события в ней происходят как бы по воле шального случая. Но эти случайности, сцепляясь друг с другом, выстраиваются в совершенно четкую и ясную линию, которая зовется судьбой.
Так произошло и теперь.
Уже вечером того же дня Соколов отчаянно пытался облечься в синие ямщицкие армяки самых больших размеров, нарочно доставленные из полицейской конюшни в охранку.
Мартынов самолично помогал сыщику, но все было тщетным. Ни один не сходился в плечах. После долгих неудачных примерок Соколов с досадой воскликнул:
— Хватит, не желаю угнетать свою плоть! Был у нас кучер Никифор, родился еще в царствие Александра Благословенного. Никифор был громадным мужиком, не жиже меня. Рост у него — во, — поднял над головой руку. — В дворне несколько десятилетий вспоминали, как Захар развлекался. Бывало, лошадь на плечи положит и, к удовольствию сельчан, несет ее. Какое в деревне среди мужиков развлечение? С соседскими — стенка на стенку. Так Никифор, сколько ни уговаривали его, никогда не ходил. Отвечал: «Мне никак нельзя, а вдруг не рассчитаю, до смерти хорошего человека зашибу? А это — смертный грех!»
Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 70
