Последним свидетелем Ловат-Смита был Уильям Монк. Детектив с каменным лицом поднялся по ступенькам на место свидетеля и холодно поглядел в зал суда. Как это обычно бывало, он уже знал от выходивших из зала репортеров, клерков и зевак, чего Рэтбоун добивался от Береники Росс-Гилберт. А потому сыщик был разъярен еще перед первым вопросом.
– Мистер Монк, – осторожно начал допрашивать его Уилберфорс; он знал, что перед ним враждебно настроенный свидетель, однако его показания не подлежат сомнению. – Вы больше не служите в полиции и занимаетесь частными расследованиями, не так ли?
– Да.
– Вас наняли, чтобы провести расследование убийства Пруденс Бэрримор?
– Да. – Детектив не собирался предоставлять суду никакой дополнительной информации. Краткость его ответов не отталкивала публику. Ощутив антагонизм между ним и обвинителем, она старалась не пропустить ни одного их слова и взгляда.
– И кто же вас нанял? Семейство мисс Бэрримор? – спросил Уилберфорс.
– Леди Калландра Дэвьет.
Герберт выпрямился на скамье подсудимых, а лицо его внезапно напряглось, и между бровями пролегла небольшая вертикальная морщинка.
– И вы присутствовали на похоронах мисс Бэрримор в этом качестве? – продолжал Ловат-Смит.
– Нет, – отрывисто отвечал сыщик.
Если он и надеялся смутить обвинителя, то преуспел в этом лишь отчасти. Инстинкт или же выражение на непреклонном лице свидетеля заставили юриста не допытываться дальше, зачем он пришел на похороны, поскольку он не знал, что тот может ответить.
– Но вы были там? – проговорил Уилберсорф, предпринимая обходной маневр.
– Да.
– А семья мисс Бэрримор знала о вашем отношении к делу?
– Да.
Теперь в комнате не было слышно ни звука. Звучавшая в голосе Уильяма ярость и его мужественное лицо заставили всех примолкнуть… Тишину не нарушали ни шорох, ни шепот, ни какое-либо движение.
– И сестра мисс Бэрримор, миссис Фейт Баркер, сама предоставила вам известные письма? – спросил Ловат-Смит.
– Да.
Обвинитель с трудом сохранял внешнее спокойствие:
– И вы взяли их. О чем вы узнали из этих писем, мистер Монк?
– Письма от Пруденс Бэрримор к ее сестре, – рассказал детектив, – в форме, близкой к дневнику, описывали почти каждый день последних трех с половиной месяцев ее жизни.
– И вы прочитали их целиком?
– Естественно.
Уилберфорс извлек стопку бумаг и подал их свидетелю:
– Это те самые письма, которые предоставила вам миссис Баркер?
Монк поглядел на письма, хотя в этом не было нужды. Он уже узнал их.
– Это они, – подтвердил он все так же кратко.
– А не согласились бы вы прочесть перед судом первое – то, которое я пометил красной лентой?
Уильям кивнул и с ноткой покорности в жестком голосе начал читать:
Моя драгоценнейшая Фейт, какой прекраный день я пережила! Сэр Герберт произвел великолепную операцию. Я просто не могла отвести глаз от его рук. Подобное искусство прекрасно само по себе. А его объяснения столь ясны и наглядны, что я без малейшего напряжения улавливаю их суть и могу оценить каждый шаг.
Он наговорил мне таких вещей, что сердце мое поет от непередаваемого счастья! Все мои мечты могут осуществиться – благодаря ему. Я никогда не думала, что встречу столь отважного человека! Фейт, он действительно удивительный… Он – визионер, он – герой в лучшем смысле этого слова: не из тех, что рвутся покорять народы, которые следовало бы предоставить самим себе, не из тех, что ввяываются в бессмысленные кровавые стычки, чтобы открыть исток той или другой реки. Он совершает свой крестовый поход дома, и его великие принципы помогут десяткам тысяч. Даже не могу сказать, насколько я счастлива и горда тем, что он выбрал меня!
До завтра. Твоя любящая сестра Пруденс.
– А теперь второе из тех, что я пометил… если вы не против? – продолжал Ловат-Смит.
И вновь Монк читал, а закончив чтение, поднял глаза от исписанного листа бумаги без определенного выражения на лице и в глазах. Рэтбоун знал его достаточно хорошо и понимал, с каким негодованием воспринимал детектив вторжение в глубинные думы женщины, которой он восхищался. Зал притих: все обратились в слух. Присяжные глядели на сэра Герберта с нескрываемой неприязнью.
– Остальные письма тоже написаны в подобном ключе, мистер Монк? – спросил Уилберфорс.
– Некоторые из них, – сказал сыщик. – Другие же – нет.
– Наконец, мистер Монк, не прочтете ли вы письмо, которое я перевязал желтой лентой?
Негромким строгим голосом Уильям прочел:
Дорогая Фейт, пишу просто записку. Я слишком потрясена, я не могу написать больше. Я настолько устала, что хочу уснуть и не просыпаться. Все оказалось обманом. Я едва могу поверить в это даже теперь, услышав все от него самого. Сэр Герберт полностью предал меня. Это была всего лишь ложь – он просто хотел воспользоваться мной, – и его обещания ничего не значат. Но я не оставлю дело просто так. У меня есть сила, и я ею воспользуюсь!
Пруденс.
Со всеобщим вздохом, под шорох одежд все головы отвернулись от сыщика, устремив взгляды вверх, на скамью подсудимых. Сэр Герберт застыл в напряженной позе, и на лице его выступили морщины, выражавшие усталость и смятение. Он казался не столько испуганным, сколько потерявшимся в каком-то бессмысленном кошмаре. Глаза его с отчаянием впились в Рэтбоуна.
Ловат-Смит помедлил, разглядывая Монка, а потом решил воздержаться от дальнейших расспросов, поскольку по-прежнему не мог испытывать уверенности в ответе.
– Благодарю вас, – проговорил он, поворачиваясь к адвокату. Тот напрягал свой ум, пытаясь придумать слова, способные как-то смягчить произведенное письмами впечатление. Он не мог заставить себя посмотреть на бледное лицо своего подзащитного. Страх наконец стер с него то благородное выражение, с которым хирург восседал все это время на скамье подсудимых. Только наивный человек мог не заметить воздействие писем Пруденс на суд.
Оливер заставил себя не смотреть в глаза присяжным, но по их молчанию и белым щекам, разом повернувшимся в сторону скамьи подсудимых, понял, что приговор уже сложился.
О чем же спросить у Монка? Как можно смягчить это впечатление? Защитнику ничего не приходило в голову. Сейчас он не доверял Уильяму. Гнев на сэра Герберта, предавшего Пруденс, мог помешать детективу подумать о более благородных интерпретациях письма. Но даже если бы они нашлись, то все равно оставались бы всего лишь мнением.
