Уже через несколько секунд ее собеседник поднял руку:
– Все понятно, я посмотрю его, вам незачем уговаривать меня. – И он вновь внимательно поглядел на Калландру. – Вас что-то смущает, моя дорогая? Вы явно ужасно расстроены. Неужели мы все-таки не доверяем друг другу, и вы можете отказаться от моей помощи? – Это было явное приглашение рассказать, в чем дело, и миссис Дэвьет понимала, что отказом не только закроет дверь, которую еще труднее будет отворить в следующий раз, но и причинит своему другу боль. Она угадывала все это в его глазах, и сердце ее пело.
Калландру душили непролитые слезы. Ее одиночество, начавшееся задолго до смерти мужа, еще с тех пор, когда он начал бывать с ней резок, – нет, он не был груб, просто не желал перекинуть мост через различия, существовавшие между ними, – вся тоска ее изголодавшегося сердца трепетным огоньком вспыхнули в ее душе.
– Меня все мучает это несчастное убийство и суд, – ответила леди, уставившись в пол. – Просто не знаю, что думать, и все расстраиваюсь, а не стоило бы… Мне очень жаль, что я обременяю вас своими переживаниями… у вас ведь хватает и собственных.
– И это всё? – Доктор глядел на нее с любопытством, чуточку недоумевая.
– Мне нравилась эта девушка, Пруденс, – проговорила Калландра, поглядев на него: по крайней мере в этих ее словах не было лжи. – Она напоминала мне одну молодую женщину, которая еще более дорога мне. А сейчас я просто устала, и завтра мне будет лучше. – И она заставила себя улыбнуться, ощущая, что этот жест ей не удался.
Бек ответил ей улыбкой, мягкой и грустной. Тем не менее миссис Дэвьет сомневалась в том, что он ей поверил. Неоспоримо было одно: она не могла заставить себя спросить его о Марианне Гиллеспи. Ее страшил любой ответ.
Калландра поднялась на ноги и попятилась к двери.
– Благодарю вас за мистера Берка, я не сомневалась, что вы возьмете его. – Протянув руку к двери, она коротко и скорбно улыбнулась врачу и исчезла.
Едва Рэтбоун вошел в камеру, как сэр Герберт повернулся к двери. Снизу, с помоста зала суда, за исключением немногих моментов, этот человек казался уверенным и спокойным, но с близкого расстояния, в жестком свете одной высокой лампы, выглядел он ужасно. Лицо его отекло, а под глазами залегли густые тени, словно недолгий и прерывистый сон не приносил ему облегчения. Как врач, он знал пределы жизни и смерти и хорошо представлял физическую хрупкость человека, предпринимая какие-то действия или воздерживаясь от них. Его решения всегда определяли судьбу других людей, но сейчас Стэнхоуп был беспомощен. Всем здесь распоряжался его адвокат, а он ничего не мог сделать, и это пугало его. Испуг проступал в глазах хирурга и в движениях головы… Страх словно бы незримо присутствовал в атмосфере тюремной камеры.
Оливер привык ободрять людей, ничего им на самом деле не обещая. Это было частью его профессии. С Гербертом подобное едва ли могло пройти: все обычные в таких случаях фразы и уловки он прекрасно знал и сам. А причины для страха у него были вполне реальны.
– Итак, дело принимает плохой оборот? – без предисловий проговорил заключенный, не отрывая глаз от лица Рэтбоуна; во взгляде его угадывались и надежда, и страх.
– Пока рано судить, – не желая лгать, заверил его юрист. – Однако ваши слова недалеки от истины, пока мы не сумеем найти выход из положения.
– Но обвинитель не может доказать, что именно я убил Бэрримор. – В голосе сэра Герберта слышалась откровенная, пусть и легкая, паника. Оба заметили эту нотку страха, и медик покраснел. – Я же невиновен! Но эта дурацкая мысль о том, что я завел с нею роман, просто невозможна. Если бы вы только знали эту женщину, подобное вам и в голову бы не пришло. Откровенно говоря, она даже отдаленно… даже отдаленно не была склонна к подобным мыслям! Я не могу объясниться яснее.
– Но можете ли вы представить другое объяснение ее письмам? – спросил Рэтбоун без особой надежды.
– Нет, не могу. Вот это и пугает меня! Настоящий кошмар. – С каждым словом страх в голосе врача делался все острее. Не отводивший взгляд от его лица адвокат полностью верил ему. Он не один год оттачивал свои суждения, ставя на них свою профессиональную репутацию. Сэр Герберт Стэнхоуп говорил правду. Он не знал, что имела в виду Пруденс Бэрримор, и это непонимание пугало его больше всего… Непонятная цепь событий против воли увлекала его за собой, угрожая внезапной смертью.
– Что, если это какая-нибудь злобная шутка? – спросил Оливер, не зная, на что еще надеяться. – Случается, люди пишут странные вещи в своих дневниках. Она могла, например, воспользоваться вашим именем, чтобы прикрыть кого-то другого?
На встревоженном лице Герберта промелькнула надежда.
– Да-да, такое вполне возможно! Но я не имею ни малейшего представления о том, кого она могла бы иметь в виду… Боже, если бы я только знал! Но зачем ей было делать что-то подобное? Она ведь просто писала сестре, не рассчитывая, что ее письма станут известными публике…
– Или мужу ее сестры? – вставил защитник, понимая всю глупость подобного предположения.
– Вы имеете в виду интрижку с мужем сестры? – В голосе обвиняемого слышалось сомнение.
– Нет, – терпеливо пояснил Оливер. – Возможно, что супруг Фейт мог прочитать эти письма… Ведь мужья нередко читают переписку своих жен!
– Ах, вы про это! – Лицо Стэнхоупа прояснилось. – Да, конечно. Вполне естественный поступок… Я и сам так поступал время от времени. Да, такое объяснение возможно. Тогда нужно найти того человека, на которого она намекала! А что говорит ваш Монк? Не может ли он найти его? – Облегчение вновь оставило лицо врача. – Но времени осталось немного! Не можете ли вы попросить, чтобы объявили перерыв… отложили рассмотрение дела, как там это зовется?
Рэтбоун задумался.
– Ваше предположение позволяет мне более тщательно отнестись к допросу миссис Баркер, – ответил он и с холодком вспомнил, что Фейт Баркер сама отдала письма Уильяму, стремясь добиться повешения сэра Герберта. Что бы ни имела в виду Пруденс, ее сестра не знала ни о каких секретах… Адвокат попытался спрятать свое разочарование и понял, что не сумел этого сделать.
– Но должно же быть объяснение! – в отчаянии проговорил хирург, стиснув кулаки. – Черт побери, я никогда не испытывал даже малейшего личного интереса к этой женщине! И никогда не говорил ничего, что могло бы… – И вдруг слепой ужас наполнил его глаза. – О боже! – Он расширившимися глазами поглядел на Рэтбоуна. Тот ждал продолжения разговора, балансируя на краю надежды.
Герберт сглотнул, попытался заговорить сухими губами, откашлялся и заговорил снова:
