Тому, кто так зорок и нетерпим к злу, нелегко уберечься от озлобленности. Любая борьба — даже борьба с высокомерием — может ожесточить человека или хотя бы сделать его суше, чем он был. Честертон избежал этой опасности. И друзья его, и враги пишут о его несокрушимой доброте. Удивительно не то, что он был добрым — добрых людей много, — а то, что он сумел соединить настоящую кротость с настоящей твердостью. Он оставался добрым, хотя никогда не уклонялся от борьбы, не терпел соглашательства и восклицал: «Что может быть прекрасней праведного гнева!»
Избежал он и другой, может быть, еще более страшной опасности. Защита добра очень часто становится или кажется скучными и слащавыми прописями. Сами слова «зло», «добро», «любовь» так затерты лицемерами, что легко могут отпугнуть хорошего человека. Честертон лицемером не был: он жил так, как писал. Но в том-то и губительность лицемерия, что оно обесценивает самые высокие понятия и речи искреннего человека воспринимаются как ложь. Однако слова Честертона никогда не кажутся ни лживыми, ни елейными, ни плоскими.
В какой-то степени он обязан этим тому, что даже в начале XX века защита здравомыслия и радости отнюдь не была общим местом. Прописными стали, скорее, рассуждения о праве сильного, о самоутверждении, об относительности нравственных законов — словом, все то, с чем он боролся. Честертон шел не по течению, а против течения Уже поэтому его проповедь — вызов, мятеж, а не елейное пустословие.
Еще важнее другое: он не стал высокопарным и слащавым, потому что в нем совершенно не было самодовольства. «…Чем важнее человек, тем меньше в нем искренности, — писал он. — …А убежденные, искренние люди не отличаются важностью». Сам он был искренним и добровольно отказался от велеречивой назидательности. Потому так легко принять его за «несерьезного писателя», счесть его рассказы головоломками, романы — клоунадой, а эссе — набором парадоксов и шуток.
Ему нередко ставили в вину намеренную легкость тона. В ответ на эти упреки он написал несколько специальных эссе: «В защиту шутов», «Обвинение в непочтительности», «О серьезности», «О легкомыслии». Он писал: «Не беспечная шутка пуста, а безответственная серьезность». По-видимому, среди литературных критиков было очень много безответственно серьезных — его упрекали за легкомысленный тон и «неуместное шутовство» до самой смерти; упрекают и сейчас.
Он и сам говорил, может быть не только в шутку: «…Судьба моя печальна… Те, с кем я не согласен, считают, что я их дурачу; те, с кем я согласен, — что я валяю дурака».
Конечно, он не совсем прав. Судьба его не печальна, а завидна: благодаря своей простоте он сумел, ненавидя зло, не стать желчным, защищая добро — не стать слащавым. Но врагам он действительно дал возможность отмахнуться от его нападок. Им легко могут пренебрегать «те, с кем он не согласен», то есть те, кто не согласен с ним, те, кому чужды его простодушие, нетерпимость к черствости, защита радости и надежды. Но тем, от кого все это просто скрыто суетой, пеленой привычки и чужих мнений, он помогал и помогает, «открывает глаза». Честертон не столько победил врагов, сколько помог неуверенным друзьям, порой и не знавшим, что они с ним согласны. Он не столько переубеждает, сколько подтверждает, поддерживает, не позволяет поддаться как будто занятным, но неверным мнениям. Вот почему, читая, например, монолог Маргарет в «Пятерке шпаг», чувствуешь, что это — твои собственные мысли, которые ты хотел и не мог выразить так, как он.
Для тех, кому чужды взгляды Честертона, его книги останутся занятным чтивом; и если бы мир состоял только из этих людей, его рассказы не стали бы так популярны Но это не значит, что все его поклонники видят в этих рассказах кладезь мудрых изречений, что-то вроде сборника афоризмов, — тогда популярней были бы эссе, а это не так. Дело в том, что Честертон проповедует, учит и борется не только прямо, но и косвенно. Открывая его книгу, мы попадаем в атмосферу здравомыслия и доброго чудачества, радости и честной борьбы. В мире честертоновских рассказов четко, «как герб на щите», выступают истинные ценности, исчезают ценности мнимые, все становится на свои места. Вот почему мы снова и снова перечитываем его.
Н. ТраубергВ качестве эпиграфа использована цитата из пьесы «Все не правы» английского драматурга Артура Мэрфи (1727–1805).
Сваммердам Ян (1637–1680) — голландский биолог, автор «Истории насекомых».
Жук — человеческая голова (лат.).
Резкость (франц.).
Один (лат.).
Кидд Уильям (1650–1701) — капитан британского флота, ставший пиратом и окончивший жизнь на виселице; по преданию, он зарыл в разных местах награбленные сокровища.
Голконда — древняя столица Индии; в Голконде гранили и полировали алмазы.
Сэр Томас Браун (1605–1682) — английский врач и писатель.
По преимуществу (франц).
Хойл Эдмонд (1672–1762) — автор книги «Краткое руководство по игре в вист».
Френология — ложное учение о связи психических свойств человека со строением поверхности его черепа.
Странность, чудачество (франц).
Некогда (лат.).
«Ксеркс» (1714) — трагедия французского драматурга Проспера Жолио Кребийона-старшего (1674–1762).
И ему подобных (лат.).
Очковтирательство (франц.).
Ламартин Альфонс (1791–1869) — французский поэт, историк и политический деятель.
Утратила былое звучание первая буква (лат.).
«Судебная газета» (франц).
«Проклятие» и «черт» (франц.).
Боже мой (франц.).
