видом. Он прослужил уже сорок лет и не имел ничего общего с блестящими гигантскими современными круизными лайнерами, похожими больше на плавучие города, чем на простые суда. Корабль семьи Анастазиа был другим: гораздо меньше, скромнее — и потому уютнее. Его максимальная вместимость составляла примерно двести пятьдесят пассажиров — число, которое позволило бы узнать в лицо почти любого из встреченных на палубе или в элегантных общих салонах, размышлял Аристид, наблюдая за ним с причала Икнуса порта Кальяри.
Внешний облик корабля сохранил строгую элегантность: вдоль всего корпуса по белому борту тянулась позолоченная полоса, придававшая ему классический вид. На трубе, возвышающейся по центру, выделялась большая, слегка выцветшая буква А в обрамлении лазурных волн. Этот чуть поблекший цвет, казалось, подчеркивал возраст судна с тем же достоинством, с каким зрелая женщина не скрывает морщины на своем лице, а, наоборот, носит их с гордостью.
Каюты, располагавшиеся на двух палубах, были маленькими, но хорошо обставленными: очарование былых эпох в них сочеталось с современными решениями. Капитан объяснил, что только часть из них, около сорока, предназначалась для персонала, в то время как остальные были забронированы для гостей. И даже не будучи роскошными, они могли похвастаться удобными кроватями, маленькими иллюминаторами с видом на море и атмосферой, напоминавшей, согласно романтическому взгляду писателя, морские рассказы авторов, которых он читал в юности.
На верхней палубе располагалась панорамная зона: деревянные и металлические шезлонги были в безупречном порядке расставлены вдоль перил. Именно здесь будут собираться читатели после ужина, чтобы, потягивая напитки, поболтать с ним в элегантной атмосфере тридцатых годов. Неподалеку был небольшой бар под открытым небом, предлагавший коктейли и кофе под ненавязчивые звуки джазового оркестра, нанятого Мишелем, — французским издателем и судовладельцем на все время тура.
— Пожалуйста, следуйте за мной, — сказал капитан Раффаэле Васто, приглашая Аристида Галеаццо и его жену Елену пройти внутрь.
Вместе они обследовали судно. Елена осталась в восторге от главного обеденного зала: белоснежные скатерти, серебряные столовые приборы и сверкающие бокалы создавали атмосферу непреходящей элегантности. Низкий потолок, украшенный люстрами из муранского стекла, способствовал ощущению семейной и непринужденной обстановки.
Деревянные палубы, отполированные и выбеленные временем и солью, были полны очарования старины, а по бортам висели винтажные спасательные круги с белыми и оранжевыми сегментами, потускневшими от времени, оставленные скорее для красоты, чем для применения по назначению. Закрепленные толстыми металлическими тросами, непробиваемые на вид спасательные шлюпки, казалось, готовы были выдержать встречу с самыми своенравными волнами, как старые моряки, закаленные бесконечными плаваниями.
Аристид попросил проводить их в библиотеку, расположенную на одной из нижних палуб: именно там он собирался провести бо́льшую часть времени своего пребывания на корабле, чтобы закончить роман. На его взгляд, это было, пожалуй, самое притягательное место из всех: книжные полки, заставленные старинными книгами, уютные кресла, словно созданные для того, чтобы опуститься в них с бокалом виски в одной руке и трубкой в другой; масляные лампы были искусно расставлены в зале, а в центре библиотеки Мишель Анастазиа разместил специально для него великолепный письменный стол черного дерева, похоже, девятнадцатого века.
— Вам нравится? — спросил Васто.
— Ничего лучше я бы и не мог вообразить, — ответил писатель.
— Пойдемте. Здесь еще много чего можно посмотреть.
Мужчина провел их в зрительный зал, где возвышался помост для фортепиано с оркестром, а чуть дальше была устроена танцплощадка, вызывавшая легкую ностальгию. Аристиду показалось, что он почти слышит, как корабельный пианист играет старую классику на закате, и мелодия с ласковой меланхолией разливается по центральному коридору.
— Действительно восхитительно, — произнес он. — Не находишь?
Елена восхищенно кивнула.
Несмотря на возраст, «Мизанабим» сохранился в отличном состоянии. Интерьеры были обновлены ровно настолько, чтобы сделать их более комфортными, при этом не нарушая изначального духа. Следы прожитой жизни проступали в каждой детали: латунные перила, истертые прикосновениями тысячи рук, потрескавшаяся поверхность дверей кают, которые слегка скрипели при открывании, и, наконец, тот неуловимый запах — смесь старого дерева, дыма и соли, которым, казалось, были пропитаны стены.
— А сейчас я оставлю вас, чтобы вы могли прогуляться по палубам. Если что-нибудь понадобится, вы найдете меня в рубке.
— Конечно, капитан. Еще раз огромное спасибо за экскурсию.
— Это мой долг, синьора.
Такой корабль, думал Аристид, с его шармом, словно застрявший между настоящим и прошлым, был бы отличной декорацией для историй и тайн, сгущавшихся под гипнотический стук волн, разбивавшихся о его корпус. «Жаль, что мне не пришло это в голову раньше», — сказал он себе с горечью.
Елена подошла к нему:
— В последнее время ты отдаляешься. Избегаешь обсуждений, не разговариваешь со мной. Мне стоит беспокоиться?
Облокотившись о перила, он любовался мягким профилем холма, на котором раскинулся Кальяри, город света.
— Прости, я не в лучшей форме. Ты же знаешь, каков я, когда дописываю роман, — вздохнул Аристид, не оборачиваясь. — На меня нападает странная тоска. Сплин, как называл ее Бодлер. И в этот раз хуже, чем обычно.
— Почему?
Галеаццо помедлил. Ему казалось, что он живет в песне Жоржа Брассенса, что-то вроде «Я стал совсем мал», но он знал, что Елена никогда не смогла бы понять этой сладко-горькой ностальгии.
— Я не знаю, — солгал он. — Возможно, потому, что это последний раз.
Елена молчала.
— Ты действительно в этом уверен? — спросила она его после долгой паузы.
Он повернулся. Целыми днями он избегал ее, но теперь наконец посмотрел прямо в глаза.
— На самом деле я уже ни в чем и ни в ком не уверен, моя дорогая.
Мгновение они смотрели друг на друга, а тем временем северный ветер трамонтана гулял по палубе.
Потом Аристид ушел, оставив ее наедине с морем.
ГЛАВА 19
Марцио Монтекристо шел по вико[26] II Сант-Эфизио усталой походкой человека, старавшегося не поддаваться отчаянию. Сумеречный свет просачивался между стен, скользил по истертым ступеням и обрамлял Грету Мамели, сидящую на земле с сосредоточенным видом слепой прорицательницы. За ее спиной стояла тележка для покупок, которую она повсюду за собой таскала. Из тележки, полной кошек, мелькали виляющие хвосты, сверкающие глаза, раздавался концерт, в котором мурлыканье сопровождалось легким позвякиванием пустых жестянок, с которыми котята играли. У ног женщины стояли две полные молока пластиковые чашки, из которых с уморительной жадностью лакали четыре голодных котенка. Грета ласково гладила их грязными морщинистыми руками, словно совершая древнейший, почти священный ритуал.
Марцио тяжело поднялся по ступеням, будто весь мир давил ему на плечи, и сел рядом с ней. Из кармана пальто он достал бумажный пакет и молча протянул ей:
— Сэндвичи с ветчиной и сыром фонтина.
Женщина посмотрела на него с усмешкой, не лишенной некоторой проницательности.
— Ох, спасибо! Ты слишком любезен, как всегда. Спорю на что угодно, это был твой обед, правда?
Книготорговец смотрел на нее с восхищением и удивлением, как будто он только что стал свидетелем одного из дедуктивных умозаключений Шерлока Холмса:
— С чего ты сделала такой вывод?
— У тебя лицо как на похоронах, — ответила она, не прекращая ласкать одного из котят. — Когда у тебя такое беспросветное настроение, ты даже есть не хочешь.
Марцио устало кивнул:
— Да.
Грета посмотрела на него задумчиво, разворачивая сэндвич и откусывая с явным аппетитом.
— Паршивый день выдался? Твой книжный магазин сгорел?
— Да если бы. — Марцио оперся локтем о колено. — Тогда страховая дала бы мне хоть какие-то деньги. Опять же, если я не забывал платить страховые взносы, в чем я вовсе не уверен.
Женщина на мгновение отвлеклась от сэндвича и усмехнулась:
— Что случилось, друг мой?
Монтекристо помедлил минуту,
