Марджори громко постучала в дверь и распахнула ее не дожидаясь ответа. Тяжелая волна спертого воздуха, дыма и грохота ударила Уимзи в лицо.
Крохотное помещение, тускло освещенное одной-единственной лампочкой под стеклянным колпаком, было до отказа забито людьми; ноги в шелковых чулках, оголенные руки и бледные лица мерцали, как светлячки в полутьме. Посередине плавали клубы табачного дыма. Зловонная, раскаленная докрасна плита, в которой пылал антрацит, расположенная в одном углу, и гудящая газовая печь в другом усугубляли сходство с преисподней. На плите кипел огромный котел, на столе стоял массивный самовар, у печи смутно видневшаяся фигура переворачивала сосиски, жарившиеся на сковородке, а еще кто-то вделывал рыбу, в которой тонкое обоняние Уимзи распознало копченую селедку. Лохматый рыжеволосый юноша сидел за пианино, стоявшем у входной двери, и наигрывал что-то в чешском духе в сопровождении скрипки, на которой играло какое-то расхлябанное существо неопределенного пола. Никто не обратил внимания на пришедших. Марджори, переступая через ноги сидящих на полу, пробралась к худой женщине в красном платье и, склонившись, что-то зашептала ей на ухо. Женщина кивнула и поманила Уимзи. Тот приблизился, извиняясь налево и направо, и лаконично был представлен хозяйке: «Это Питер, это Нина Кропоткина».
— Очень рада, — перекрывая шум, прокричала мадам Кропоткина. — Садитесь рядом. Ваня принесет вам что-нибудь выпить. Правда, здорово? Станислав такой гений, это его новое произведение «Метро на Пикадилли». Нет, правда, великолепно? Он пять дней ездил на эскалаторе, чтобы собрать всевозможные звуки.
— Колоссально! — провопил Уимзи.
— Вы тоже так думаете? Значит, вы в состоянии это оценить? Конечно, написано для большого оркестра, на пианино это не звучит. Нужны духовые, ударники — бр-р-р. Но и так можно ухватить общую суть, форму. А, он заканчивает. Превосходно! Великолепно!
Невыносимый грохот стих. Исполнитель утер с лица пот и огляделся. Вид у него был изнуренный. Скрипач уложил скрипку и встал, что дало возможность по ногам определить его пол как женский. Комната заполнилась голосами. Мадам Кропоткина перескочила через сидящих гостей и схватила покрывшегося испариной Станислава за щеки. Сковородка, плюясь жиром, взлетела с плиты, раздался крик «Ваня!», и перед Уимзи возникло мертвенно-бледное лицо.
— Что вы будете пить? — осведомился его обладатель низким, утробным голосом. И тут же над плечом Уимзи угрожающе заколыхалась селедка.
— Спасибо, — ответил Уимзи, — я только что пообедал… Только что пообедал, — прокричал он еще раз, повысив голос, — сыт по горло!
К нему на помощь пришла Марджори, решительно повторившая отказ еще более пронзительным голосом.
— Ваня, убери этот кошмар. Меня тошнит от него. И дай нам чаю, чаю, чаю!
— Чаю, — откликнулся полутруп, — они хотят чаю! А что вы думаете о музыкальной поэме Станислава? Сильно и современно, да? Душа, восстающая в толпе, бунт в самом центре механистичного мира. Буржуазии будет о чем подумать.
— Все это чушь! — прокричал кто-то в ухо Уимзи, когда полутруп отвернулся. — Буржуазная музыка. Ничего особенного. Вы бы слышали «Экстаз, вызываемый буквой Z» Вриловича. Чистая вибрация, без всяких там старомодных мелодий. Станислав очень много о себе думает, но все это старо как мир. За всеми его диссонансами слышится переход в консонанс. Гармония в камуфляже. Чушь. Они все без ума от него, потому что он рыжий и худой.
Сам собеседник Уимзи явно не имел этих грехов, так как был лысым и круглым, как бильярдный шар.
— Ну что можно сделать со старомодными инструментами наших оркестров? — примирительно заметил Уимзи. — Диатоническая гамма. Тринадцать несчастных буржуазных полутонов. Чтобы выразить бесконечную сложность современных чувств, нужна октава хотя бы из тридцати двух.
— А при чем тут октава? — воскликнул толстяк. — Пока мы не отбросим октаву со всеми ее сентиментальным ассоциациями, нам не избавиться от оков условностей.
— Как отважно! — восхитился Уимзи. — Я бы отказался и от нот. В конце концов, кошкам не требуются ноты, чтобы исполнять свои мощные концерты по ночам. Жеребцы не задумываются об октавах и интервалах, когда ржут. И лишь человек, скованный мертвящими условностями… а, привет, Марджори, в чем дело?
— Пойди поговори с Райлендом Воэном, — сказала Марджори. — Я сказала ему, что ты поклонник Филиппа Бойза. Ты читал хоть одну его книгу?
— Кое-что читал, но, кажется, мне надо прийти в себя.
— Через час тебе станет еще хуже. Лучше иди сейчас, — и она потащила его к газовой печи, где на полу на подушке сидел очень высокий мужчина, поедавший вилкой черную икру прямо из банки. Поздоровался он с несколько мрачным видом.
— Отвратительное место, — сообщил он. — И плита слишком горячая. Выпейте что-нибудь. Что здесь еще делать? Я пришел только потому, что сюда заходил Филипп. Привычка, знаете ли. Терпеть не могу этот дом, но пойти больше некуда.
— Вы, конечно, хорошо его знали, — ответил Уимзи, усаживаясь на пустой бумажный пакет и сожалея о том, что на нем нет купального костюма.
— Я был его единственным настоящим другом, — горестно поведал Райленд Воэн. — Все остальные только доили его, воровали мысли. Мартышки! Попугаи! Вся эта свора.
— Я читал его книги, и они мне очень нравятся, — с некоторой долей искренности сообщил Уимзи. — Но мне он показался несчастным человеком.
— Его никто не понимал, — подтвердил Воэн. — Считали, что у него тяжелый характер — а у кого был бы легкий после стольких лет борьбы? Они сосали из него кровь, а эти воры-издатели отнимали у него все до последней монеты. А потом еще эта стерва отравила его. Господи, что за жизнь!
— Да, но что ее подвигло на это, если, конечно, это она?
— Конечно, она. И все из-за черной злобы и ревности. Потому что она способна только на халтуру. У Харриет Вейн тот же задвиг, что и у всех этих чертовых женщин они считают, что на что-то способны. Они ненавидят мужчин и ненавидят их работу. Мало ей было заботиться о таком гении, как Фил? Он ведь советовался с ней — с ней! Боже милостивый!
— И он пользовался ее советами?
— Пользовался ли он? Да она ему в них отказывала. Заявляла, что не хочет судить о чужой работе. Чужой! Какова наглость! Конечно, она ничего не понимала, но неужели сама не могла осознать всю разницу между ним и собой? Вообще-то напрасно Филипп с ней связался. Гениям все должны служить, а не спорить с ними. В свое время я его предупреждал, но он просто потерял голову. А потом еще решил на ней жениться!
— С чего бы это? — поинтересовался Уимзи.
