– Ну, и кто же в этом виноват? – буркнула мисс Лэттерли. Правда, она немедленно пожалела об этом, но все равно, черт побери, абсолютно не собиралась извиняться за свои слова.
Они прошли еще сотню ярдов в молчании, пока опять не оказались на Даути-стрит, где Эстер, извинившись, сказала, что очень мало спала, а вечером ее вновь ждет сидение возле постели мистера Прендергаста. Расстались они прохладно: девушка вернулась в госпиталь, а детектив отправился неведомо куда.
Все, что Монк узнал о Пруденс Бэрримор, говорило, что она была женщиной страстной, интеллигентной, целеустремленной… и сделавшей помощь страждущим целью своей жизни. Впрочем, при всем его восхищении, она, безусловно, была не из приятных людей: ни в качестве друга, ни в качестве члена семьи. Никто не упомянул, что она была наделена хотя бы каплей юмора. А ведь одно лишь это качество иногда спасало Эстер в глазах сыщика. Впрочем, не совсем так: он также всегда будет помнить про ее отвагу, с которой она билась за него, когда даже ему самому сопротивление казалось бесцельным, а жизнь – не стоящей каких-либо стараний. Но быть с этой девушкой рядом… проводить вместе время – нестерпимая мука!
Уильям шел по улице в сторону свинцовой тучи, сулившей обильный летний ливень. Скоро дождь промочит пешеходов, польет деловитую улицу, смоет в канаву конский помет, оставит влажные лужи на мостовой… Ветер уже нес запах влаги.
Монк находился на Грейс-Инн-роуд: он шел к госпиталю, чтобы повидать Ивэна и порасспросить его о Пруденс Бэрримор, если тот обнаружит желание поделиться информацией. Хотя, по трезвом рассуждении, Джон мог и не испытывать подобного устремления. Сыщику не хотелось просить его об этом: на месте Дживиса он не велел бы подчиненным рассказывать кому бы то ни было о деле, а тот, кто осмелился бы нарушить этот запрет, непременно схлопотал бы строгий выговор.
И все-таки, не имея достаточно оснований для подобного мнения, Монк считал, что Дживис не сумеет справиться с делом Бэрримор. Он помнил о собственных успехах после несчастного случая. Некоторые из них были достаточно сомнительными, и детектив понимал, что многим обязан своим друзьям, особенно Эстер. О том, что было с ним до потери памяти, он мог судить лишь по отчетам. Все они свидетельствовали о его блестящем уме, болезненно чувствительном к несправедливости, но не наделенным любовью к скромным и нерешительным людям, и вообще об отсутствии уважения к ним. Однако все бумаги были написаны его собственным почерком, и оставалось неясным, настолько же можно на них полагаться.
Но одно воспоминание дразнило Уильяма, скрываясь на границе его памяти со времени его возвращения из Литтл-Илинга… Они с Ранкорном вместе работали над каким-то делом. Это было давно, когда Монк только что поступил на работу в полицию. Он пытался вызвать в памяти еще хоть что-то, найти какой-нибудь намек на суть этого дела, но не смог припомнить ничего, кроме собственного гнева – раскаленного добела, словно щитом ограждающего его от… от чего же?
Пошел дождь: огромные теплые капли падали все чаще и чаще. Вдалеке, заглушая стук колес, прокатился гром. Мимо пробежал пешеход, пытавшийся на ходу открыть черный зонтик. Мальчик-газетчик поспешно запихивал свои листки в брезентовую сумку, не прекращая зазывать покупателей. Детектив поднял воротник пиджака и направился вперед.
Вот что было во время того расследования. Давление! Тогда он отчаянно оборонялся от начальников, требовавших чьего-то ареста. Но ему было не до того, что думают или ощущают другие, он был поглощен лишь собственным отношением к преступлению, и ярость поглощала его. Но каким же было само преступление? Память ничем не могла помочь Уильяму: он копался в ней, но поиск не приносил результатов.
Это крайне раздражало Монка – чувство, которое он знал превосходно. Тогда он тоже был раздражен, а гнев всегда порождается беспомощностью. Каждый тупик, из которого удавалось найти выход, сменялся новым тупиком. Сыщик ощутил прилив надежды, быстро сменившейся раздражением, пульсировавшим в гулкой пустоте неудачи. Чувство это, по крайней мере отчасти, было направлено на Ранкорна: тот вел себя застенчиво… и слишком считался с чувствительностью свидетелей. Монк же намеревался давить и давить на них… Не из-за жестокости, а потому, что они прятали свои дурацкие крохотные секреты на пороге куда большей и злой трагедии.
Но какой же трагедии? Уильям помнил лишь тяжесть и пустоту, а еще эту не знавшую выхода ярость.
Дождь припустил как следует и промочил его брюки. Ноги детектива промокли, а по спине стекали ручейки. Он поежился и ускорил шаг. Вода поднималась в канаве и, закручиваясь водоворотом, исчезала в люке канализации.
Надо наконец выяснить прошлое. Надо же понять самого себя… того человека, которым он был все прежние годы, узнать, был ли его тогдашний гнев оправданным или же винить в нем следовало склонность к насилию, таящуюся в его же собственной природе, найдя себе извинение – эмоциональное, но интеллектуально бесчестное. Подобные вещи сыщик презирал больше всего на свете.
Приступив к исполнению поручения Калландры, Монк не имел причин для довольства собой. Мотивы убийства Пруденс Бэрримор и личность преступника еще надлежало выяснить. Возможных вариантов было множество: убийцей мог оказаться ее старинный враг, отвергнутый жених, кем, собственно, и был Джеффри Таунтон, или ревнивая и отчаявшаяся соперница… Нанетта Катбертсон. Время шло, Джеффри ждал Пруденс, а та держала его при себе, не соглашаясь, но и не отказывая.
Еще убийцей мог оказаться неизвестный любовник, врач или попечитель госпиталя, если какая-нибудь ссора или вспышка ревности завершилась трагедией. Следовало допускать и шантаж, в котором, если верить словам Ивэна, Дживис подозревал Кристиана Бека.
К тому же мисс Бэрримор была самоуверенной и властолюбивой, а значит, убийство могла совершить любая из сестер, не выдержавшая постоянных унижений. Очередной укол самолюбию, одно, пусть и обоснованное, замечание могло стать последней соломинкой, заставившей обиженную работницу нанести удар.
Госпиталь был уже совсем рядом. Последние несколько ярдов Монк пробежал и, прыгая через две ступеньки, поднялся к двери, где навес наконец укрыл его от дождя. Он остановился в холле. По телу уже текли струи воды. Опустив воротник, сыщик разгладил отвороты сюртука и с неосознанным тщеславием пригладил волосы. Разговаривать с Ивэном надо было с глазу на глаз, и при этом он не мог дождаться, пока встреча состоится сама собой. Итак, сержанта придется искать. Оставалось только надеяться, что тот окажется один, а не в обществе Дживиса. Монк отправился в путь, оставляя за собой мокрые следы – с его одежды капала вода.
