– Это чувство знакомо и вам, – усмехнулся Уильям. – И вы действительно стремитесь воспользоваться этими письмами. Но из-за них вам придется допрашивать сэра Герберта, загонять его в угол… и в конце концов, арестовывать его. Признайтесь, даже мысль об этом пугает вас до безумия. Этот поступок навсегда погубит ваши общественные поползновения. Ваше имя запомнят – как имя человека, погубившего самого блестящего хирурга в Лондоне!
Лицо его оппонента побелело – даже губы стали бледными. Пот бисеринками выступил у него на коже. Но он не отступал.
– Я сделаю это… – Ранкорн сглотнул. – Но запомнят меня как детектива, выяснившего обстоятельства убийства Пруденс Бэрримор, – хрипло выговорил он. – Меня запомнят, Монк, а не вас.
Эти слова задели сыщика, потому что теперь Сэмюэль, пожалуй, был прав.
– Но вы-то не забудете меня, Ранкорн, – продолжил он злорадствовать. – Вы всегда будете помнить, что это я принес вам письма. Сами вы их не сумели найти! И вы будете вспоминать об этом всякий раз, когда кто-то начнет говорить вам, какой вы умный, блестящий сыщик. Вы всегда будете знать, что в действительности речь идет обо мне. Вам просто не хватает отваги и чести, чтобы признать это. Вы будете сидеть здесь, улыбаться, благодарить… Но при этом будете помнить правду.
– Возможно! – Полицейский приподнялся на месте, и лицо его побагровело. – Но у вас не будет возможности для злорадства: все это будет происходить в клубах и гостиных, куда вас не пригласят.
– И вас тоже, глупец! – парировал детектив с колким пренебрежением. – Вы не джентльмен и никогда им не будете! Вы не похожи на джентльмена, не умеете одеваться и говорить как подобает джентльмену. Вы просто зарвавшийся полисмен, чье честолюбие заходит чересчур далеко – в особенности если учитывать, что вам предстоит арестовать сэра Герберта Стэнхоупа, а весь свет запомнит именно этот поступок!
Ранкорн пригнулся, словно бы намереваясь ударить бывшего коллегу, и несколько секунд они глядели друг на друга, готовые к схватке.
Потом Сэмюэль понемногу расслабился. Откинувшись на спинку своего кресла, он поглядел на сыщика с легкой усмешкой:
– А вас, Монк, помнят не среди великих и знатных, не среди джентльменов, а здесь, в полицейском участке. Вас вспоминают со страхом простые полицейские, которых вы тиранили и унижали, чью репутацию вы погубили, поскольку они не были столь безжалостны и быстры, как вы. Вы когда-нибудь читали Библию, Монк? «Как пали могущественные…» Вспомните, – улыбка его расширилась. – О вас вспоминают в публичных домах и на углах улиц: эта публика рада тому, что вас нет. Всякое жулье говорит о вас недовольным новобранцам, не знающим, на что на самом деле стоит жаловаться. Они рассказывают им, каков из себя жестокий человек – по-настоящему жестокий! – Улыбка подступала к глазам полицейского. – Давайте мне письма, Монк, и убирайтесь. Шныряйте и вынюхивайте что хотите.
– Как всегда, я занят своим обычным делом, – бросил Уильям сквозь зубы глухим и хриплым голосом. – Причесываю дела, с которыми вы не можете справиться, вычищаю оставшиеся позади вас огрехи. – Он протянул письма и хлопнул ими по столу. – О них знаю не только я, поэтому не думайте, что сумеете спрятать их и обвинить какого-то бедолагу, столь же невиновного, как тот бедный лакей, которого вы послали на виселицу.
С этими словами он повернулся на месте и вышел, оставив Ранкорна с побелевшим лицом и трясущимися руками.
Сэр Герберт Стэнхоуп был взят под стражу. Ему предъявили обвинение, и защищать хирурга взялся Оливер Рэтбоун. В Лондоне он числился одним из самых блестящих адвокатов, и со времени, прошедшего после инцидента с Монком, хорошо познакомился с ним и с Эстер Лэттерли. Хотя называть подобные взаимоотношения дружбой значило одновременно и недооценивать, и переоценивать их прочность. С Уильямом вообще трудно было поддерживать постоянные отношения, однако мужчины уважали друг друга почти до восхищения, и каждый из них полностью доверял не только компетенции, но и профессиональной добросовестности другого.
Однако на уровне личном их отношения были иными. Монк считал Рэтбоуна излишне надменным и самодовольным. Манеры адвоката время от времени раздражали вспыльчивого детектива, заставляя его терять и без того скудное терпение. Со своей стороны Оливер также считал сыщика надменным, колким, самодовольным и неуместно безжалостным.
С Эстер его отношения складывались иначе. Рэтбоун уважал ее, и это отношение со временем лишь крепло. Впрочем, юрист не видел в ней качеств, необходимых, по его мнению, хорошей спутнице жизни. Она также была излишне самостоятельна и не понимала того, что леди не следует проявлять излишний интерес к – подумать только! – уголовным преступлениям. Но все же, как ни странно, общество этой дамы доставляло адвокату больше удовольствия, чем компания любой другой женщины, и мнение мисс Лэттерли обретало в его глазах все больший вес. Ум Оливера обращался к Эстер много чаще, чем следовало бы, и это казалось ему не совсем удобным, но тем не менее приятным. Сама же Эстер не намеревалась даже намекать на свое отношение к нему. Временами Рэтбоун глубоко волновал ее, а больше года назад он даже поцеловал ее – внезапно и ласково. Лэттерли помнила, как однажды они превосходно провели время на Примроуз-Хилл с его отцом Генри Рэтбоуном, который ей невероятно нравился. Девушка нередко вспоминала то чувство близости, которое ощущала, гуляя с ним по вечернему саду и вдыхая принесенные ветром летние запахи, аромат жимолости и скошенной травы, а за потемневшими ветвями яблонь, над зеленой изгородью тогда прятались звезды…
Тем не менее где-то на задворках ее ума вечно пребывал Монк. Лицо детектива постоянно вторгалось в ее мысли, его голос произносил слова, а она их слушала.
Рэтбоун ни в коей мере не был удивлен, получив приглашение от солиситоров[11] сэра Герберта Стэнхоупа. Человек столь значительный, вполне естественно, должен был обратиться к наилучшему защитнику, а кто мог сомневаться в том, что таковым является Оливер?
Адвокат прочел все бумаги и внимательно изучил дело. Обвинение против сэра Герберта казалось весьма обоснованным, но далеко не доказанным. Да, он мог совершить преступление, как и еще почти дюжина лиц. Этот человек обладал необходимой физической силой, но даже если говорить только о сиделках, то не меньшей силой располагала почти каждая из них. Единственный намек на мотив предоставляли письма, отосланные Пруденс Бэрримор сестре: они оставались могучим и до сих пор не оспоренным доказательством. Подорвав доверие к ним, можно было добиться послабления от закона и избавить обвиняемого от петли палача. Но спасти репутацию и честь хирурга могло только полное отсутствие сомнений в его невиновности. А это означало, что Рэтбоун должен был представить публике нового обвиняемого. Свет был здесь высшим судом.
