Однако сперва следовало добиться юридического оправдания. Адвокат снова прочел все письма. Они требовали другой интерпретации, невинной и достоверной. А для этого ему требовалось повидаться со Стэнхоупом лично.
День опять выдался жаркий, но пасмурный: небо над головой затянуло тучами. Оливер не любил посещать тюрьму, а в этой угнетающей жаре внутренние помещения этого заведения доставляли ему еще меньше удовольствия, чем обычно. Вонь, запертые камеры с распаренными телами, страх, сочившийся через решетки… Рэтбоун ощутил даже запах камня, когда за ним с тяжелым металлическим звоном закрылись двери и тюремщик провел адвоката в комнату, где ему предстояло свидание с сэром Гербертом Стэнхоупом. Стены в ней были из голого камня, а в центре стоял простой деревянный стол со стульями по каждую сторону. Одно лишь окно, заложенное решеткой и запертое на замок, было расположено высоко над головой самого высокого человека и едва пропускало свет.
Тюремщик поглядел на юриста:
– Когда захотите выйти, позовите меня, сэр. – И, ограничившись этими словами, он повернулся, оставив адвоката наедине с его подопечным.
Невзирая на то что оба они в Лондоне принадлежали к числу знаменитостей, встречаться прежде им не приводилось, и мужчины разглядывали друг друга с интересом. Сэру Герберту эта встреча несла жизнь или смерть. Лишь искусство Оливера Рэтбоуна могло избавить его от петли. Сузившимися глазами хирург внимательно разглядывал лицо человека, сидевшего перед ним: широкий лоб, любопытные глаза – пожалуй, темноватые для его светлой кожи и волос, – чувствительный нос, прекрасно очерченный рот…
Адвокат также внимательно рассматривал сэра Стэнхоупа. Ему предстояло защищать этого человека… Фигуру, известную в обществе и еще больше в медицинском мире. Предстоящее разбирательство способно бросить тень на множество безупречных репутаций, в том числе и на его собственную, если он не проявит себя надлежащим образом. Ужасная это ответственность – ощущать в своих руках власть над человеческой жизнью. Не так, как это обстоит в деле хирурга, где все зависит от ловкости пальцев, а когда все определяется тем, сколь правильно ты понимаешь природу человека и верно ли толкуют судьи закон. А еще быстротой ума и языка.
Но сперва главный вопрос: виновен ли хирург?
– Добрый день, мистер Рэтбоун, – произнес наконец Стэнхоуп, чуть склонив голову, но не подавая посетителю руки. Он был в своей собственной одежде: суд над ним еще не состоялся, поэтому закон еще не считал его виновным, и тюремщикам следовало относиться к нему с уважением.
– Здравствуйте, сэр Герберт, – ответил Оливер, направляясь к другому стулу. – Прошу вас, садитесь. Время драгоценно, и я не стану тратить его на любезности, без которых мы можем обойтись.
Заключенный повиновался с вялой улыбкой.
– Ситуацию, в которой мы встречаемся, светской не назовешь, – заметил он. – Полагаю, вы успели ознакомиться с фактами в интерпретации обвинения?
– Естественно. – Юрист опустился на жесткое кресло, чуть наклонившись к столу. – У обвинения достаточно обоснованная позиция, которую, однако, нельзя назвать неуязвимой. Оспорить ее несложно. Но я хочу достичь большего, иначе мы не сумеем сохранить вашу репутацию.
– Конечно.
Печать легкого удивления легла на широкое лицо Герберта. Рэтбоун ощутил, что хирург будет сопротивляться, не поддаваясь жалости к себе самому, как мог бы поступить человек меньшего калибра. Правда, лицо его трудно было назвать приятным. Врач не принадлежал к числу тех, кто наделен природным обаянием. Но ему нельзя было отказать в интеллекте, силе воли и крепости нервов – качествах, поднявших его на высоты одной из самых суровых профессий. Он привык распоряжаться жизнью людей и умел принимать решения, определявшие, жить им или умереть, а потом выполнять их. Оливер испытывал к нему уважение, а подобным образом он относился далеко не ко всякому клиенту.
– Ваш солиситор уже сообщил мне, что вы полностью отвергли обвинение в убийстве Пруденс Бэрримор, – продолжил он. – Могу ли я надеяться, что вы предоставите мне какие-нибудь основания тоже так считать? Не забудьте, что вне зависимости от обстоятельств я обязан предоставить вам самую лучшую защиту. Однако не лгите мне: это глупо, поскольку ложь лишь затруднит мои действия. Я хочу располагать всеми фактами – иначе не смогу защищать вас… и опровергнуть интерпретацию прокурора. – Он внимательно посмотрел на Герберта, не отводившего от него глаз, но не заметил ни малейшего колебания, и когда медик заговорил, голос последнего не дрогнул:
– Я не убивал сестру Бэрримор. И при этом не знаю, кто это сделал… Я могу только догадываться, но не утверждать. Спрашивайте меня о чем угодно.
– Выяснить, кто виновен и почему, – это уже моя обязанность. – Юрист чуть откинулся назад на своем стуле; ему было неудобно – мешала жесткая прямая спинка. Он внимательно глядел на собеседника. – Средства и возможности совершения преступления нематериальны. Ими обладало большое число людей. Хочу надеяться, что вы все продумали и нашли человека, способного подтвердить, где вы находились в тот утренний час. Или же такой личности не нашлось? Ну да, конечно же, не нашлось, иначе вы заявили бы об этом полиции и мы бы здесь не встречались…
В глазах доктора вспыхнул призрак улыбки, но он воздержался от комментариев.
– Остаются мотивы, – продолжил адвокат. – Находящиеся в распоряжении обвинителя письма от мисс Бэрримор сестре намекают, что у вас с ней была романтическая связь, и когда она осознала тщетность своих надежд, то стала каким-то образом угрожать вам, и вы убили ее, чтобы избежать скандала. Я лично считаю, что вы ее не убивали. Но была ли у вас с ней интрижка?
Тонкие губы сэра Герберта скривились.
– Это немыслимо! Я просто не могу представить себе ничего подобного, все это невероятно далеко от истины. Нет, мистер Рэтбоун. Я никогда не представлял себе мисс Бэрримор в подобном качестве. – Он казался искренне удивленным. – Ни ее, ни любую другую женщину, кроме моей жены. Быть может, подобное утверждение покажется вам, человеку, знающему моральные принципы нынешних мужчин, невероятным. – Врач с осуждением повел плечами. – Но я вложил всю свою энергию и страсть в профессию.
Глаза сэра Герберта не отрывались от лица Оливера. Хирург был наделен даром предельной концентрации: персона, с которой он разговаривал, всякий раз имела для него предельную значимость, и он не давал своему вниманию ослабнуть. Рэтбоун остро ощутил силу его личности. Итак, уже было понятно: страсти гнездились в душе хирурга, а не в его теле. На лице его адвокат не видел эгоизма, слабости или жадности к удовольствиям.
