в своем уме? Как это так подарил?
— Без-маз-мезд-на, батя, значит даром!
— Ты спятил или так шутишь?
— Какие шутки, батя, какие теперь шутки. Откупился, так сказать. Эти суки где-то отрыли то дело, когда мы с Дрюном девку затрахали и в колодец скинули. Нет, ты же говорил, что все документы в сечку отдал, а батя? Как же все целым оказалось, а? — стукнул кулаком по столу Рудик.
Саакян вспомнил, что после этих слов у него в голове глухо застучало и резко потемнело в глазах, и после этого он уже ничего не помнил.
— Значит я в больнице? Но почему так убого, дверь заперта и где врачи? — удивился он и снова побрел к двери. Но на этот раз она сама открылась и в сопровождении двух мордоворотов в комнату вошел молодой хлыщ в отглаженном костюмчике и присел на единственный табурет, оставив Саакяна стоять. Эдуард был вынужден присесть на кровать.
— Пришли в себя, Эдуард Еркенович? Очень хорошо. Вы нам здоровенький нужны, уж очень много вопросов к Вам накопилось. По делу вашего сына нам все ясно и Рудольфу Эдуардовичу Саакяну уже предъявлено обвинение, что будет дальше с ним, включая зону, Вы лучше меня знаете. Вот только его подельника Андрея Скачкова нам никак найти не удается. Как после армии в столицу подался, так ни привета от него, ни весточки. А Вы, случаем, не знаете ничего о нем?
В ушах зазвенело, в висках застучало. Саакян натужно закашлялся и сквозь кашель хрипло переспросил:
— Рудик арестован? Где он?
— Там, где положено, в СИЗО, Вам ли не знать.
— В одиночной?
— Зачем же? Он не лишен возможности общения с согражданами.
— Какого общения, Вы что, не понимаете, что ему нельзя в общую камеру!
— Ну от чего же? Парнишку приняли как положено и он, как мне известно, уже занял подобающее ему место.
Саакян слишком хорошо знал, что означают эти слова. Голова стала наполняться криками и стонами, которые теснили друг друга и втискивались в нее, грозя взорвать череп изнутри. Потом была яркая вспышка и снова все померкло.
На этот раз он проснулся в реанимации. Допотопный кардиограф, аппарат искусственного дыхания и штатив с капельницей четко обозначили место его положения. Эдуард оглядел помещение и снова заметил решетки на окне. Вошел немолодой врач в застиранном сероватом халате и посчитал ему пульс.
— Где я, доктор? — просипел Саакян.
— В медчасти СИЗО.
Эдуард Еркенович наконец понял все. Беспредел, так знакомый ему за много лет работы в органах, теперь ему придется прочувствовать на себе в полной мере. Сына опустили и теперь жизнь мальчика будет сплошным кошмаром, а он ничем не сможет ему помочь. Его самого, больного, без сознания, вместо нормальной больницы, привезли сразу в СИЗО. Без суда, без следствия!
— Менты, падлы, волки позорные! — от бешенства перехватило дыхание и он закашлялся, но никто даже не заглянул к нему.
— Суки, подохну здесь с таким приглядом, а им и дела нет! Хуй вам по самое не хочу, Саакяна голыми руками не возьмешь! Я вам, блядям, устрою еще, — грозился он неизвестно кому, но горячие слезы безысходности заливали лицо и забивали нос.
Стало трудно дышать и Эдуард стал хрипло звать на помощь. Через минуту вошел тот же врач или санитар, но проверив снова пульс и поправив флакон на капельнице тут же удалился. Саакян обреченно вздохнул и уставился немигающим взглядом на зарешеченное окно.
* * *
Память услужливо стала прокручивать его жизнь кадр за кадром. Вот он молодой и статный красавец, любимец начальства и женщин, женится на дочке замполита. Настенька вся светится от счастья, а грозный папаша, один растивший дочь после смерти жены, смахивает скупые слезы умиления. На свадьбу приглашены все значимые фигуры города, есть гости и из областного центра. Эдуард уже вхожий во многие кабинеты, как жених, теперь готовится у головокружительному взлету карьеры. Лейтенантские погоны тесть справил ему еще до окончания вуза, а «старлеем» он стал и вовсе поперек всех правил, к рождению дочери. Рождение сына в семье любимой дочки дед отметил капитанским званием зятя и должностью замполита управления внутренних дел, где собственным служебным рвением и налаженными связями тестя, Саакян быстро поменял погоны на майорские, потом на подполковничьи и стал начальником ОБЭП почтового ящика, города — спутника Холмска.
Служебное рвение Эдуарда никакого отношения к профессиональным обязанностям не имело, отделом в этой части занимался его заместитель, а его обязанностью были исключительно приемы и ублажение гостей города и области. Лучше Саакяна никто не мог организовать приватный отдых проверяющих любого уровня. Гостей принимали в зависимости от ранга и цели визита. Тех, кто попроще, парили в прекрасном банном комплексе на загородной территории в воинской части, при чем в роли банщиц выступали комсомолочки-активистки, отобранные горкомом ВЛКСМ Холмска-5. После банных утех визитеров поили вволю, на следующий день приводили в чувство умелыми руками массажисточек из медсанчасти города и уже умеренным застольем.
Более важных персон так же парили, массажировали, поили и кормили, но уже, в охотничьем угодье, на базе отдыха или на даче секретаря обкома партии.
Разомлевшие от удовольствий и радушного приемы члены комиссий подписывали нужные документы и удалялись, стараясь снова влезть в проверяющие, инспектирующие, расследующие чего угодно в этой гостеприимной глубинке. И всем этим заведовал Эдуард Саакян. Для него не было неразрешимых проблем. Но однажды случилось непредвиденное.
Председатель очередной комиссии проверяющих вдруг резко отказался от услуг пышнотелой комсомолочки и в пьяном угаре стал приставать к миловидному официанту, обслуживающему банкет. Он подкараулил парня в подсобке, где он нервно курил после неожиданного натиска важной персоны. Все произошло в считанные минуты. Генерал решил заставить парня удовлетворить его желание под дулом пистолета, но тот ответил решительным отказом и попытался выйти из подсобки. Саакян следил за гостем с момента инцидента и теперь стоял под дверью подсобки. Выстрел услышал только он, так как в зале гремела музыка, а кухня была на приличном расстоянии. Эдуард осторожно приоткрыл дверь и заглянул в небольшое помещение. То, что он увидел, поразило его как удар молнии. Генерал пыхтя стаскивал брюки с неподвижного официанта, который ничком лежал на столе и по белой столешнице расползалось тёмное пятно.
Саакян осторожно закрыл дверь и прислонился затылком к косяку. Лихорадочно перебирая варианты, он весь взмок от напряжения. Официант не подавал признаков жизни, а гость громко пыхтел, рычал, удовлетворенно стонал и охал. Казалось, это никогда не кончится! Наконец за дверью раздался утробный рык и на несколько мгновений все стихло.
Саакян замер. Он вовремя
