всякого сопротивления прямо на диванчике в гостинной. А когда он отнёс её рыдающую, но прижавшуюся к нем всем тщедушным тельцем, в ванную и отмыл от девичьей крови, спермы, соплей и слёз, а потом отработанно довёл её до первого в её жизни оргазма, ловко работая языком в потаённом месте, дочка «первого», всхлипывая, поклялась ему, что если папа не отдаст её за Антошу, то она покончит с собой. Он приласкал дурнушку, потом дежурно прошелся по её соскам, животу и шейке жаркими губами, приведя её в полный восторг. Не прекращая шалить языком по телу уже не девушки, а невесты, как он теперь её называл, от чего дурнушка обмирала от восторга и смущения, Антон сам одел её, целуя то плечико, то ручку, то ножку и, взяв за руку, привел к родителям.
Бурный натиск демонстративных чувств перспективного жениха к ее драгоценной доченьке, явно засидевшейся в девках, рафинированная мамаша слепо приняла на веру, с умилением и восторгом благословила их любовь. Однако высокопоставленный папаша отнесся к Антону с явным подозрением, почему-то не одобрил выбора дочери и, несмотря на ее рыдания и истерику, отправил их вместе с матушкой на длительный отдых в Карловы Вары. Антон понял, что это означало крах всех его надежд. Другой подходящей невесты поблизости не наблюдалось, и он мог пожизненно застрять в этом городе его мечты, оказавшимся при более детальном рассмотрении такой же деревней, только чуть больше, чем его «село Кукушкино».
Но случай снова был на стороне Максюты и будущему тестю пришлось не только согласиться на их брак, но и подсуетиться с регистрацией без проволочек. Его драгоценная дочечка, до двадцати шести лет хранившая невинность, забеременела с первого раза на его диванчике и, когда они с маман вернулись с отдыха, надо было срочно принимать меры для соблюдения приличий. Тесть полютовал для вида, потопал ногами, исхлестал физиономию Антона до кровавой юшки, но свадьбу назначил. А после медового месяца, Антон организовал для дорогого родственничка такой отдых с девочками на берегу лесного озерца, в баньке и после нее, что тесть забыл о нанесенной ему обиде и полюбил зятя со страшной силой.
Когда родилась дочь, Антон с тестем были на охоте. За ними прислали вертолет, но публичный поход в роддом пришлось отложить до приведения счастливых отца и деда в презентабельный вид.
Леночка лежала, как и положено, в отдельной палате на первом этаже роддома. Плачущим от умиления дедам и остекленевшему в попытках изобразить улыбку отцу показали через стекло страшненькое и почему-то бордово-синюшное сморщенное личико размером с кулак. «Боже, кого еще кроме такого убожества могла родить эта страшилка», — подумал Антон и, когда при выписке девочку подали ему на руки, он постарался просто не смотреть на нее, изображая радость.
Дочь он так и не смог полюбить, но искусно прикрывал неприязнь к домочадцам, скрываясь от них в бесконечных делах. Когда натерпевшаяся от его постоянных отлучек и откровенного игнорирования жена начинала скандалить, теща, любившая его больше дочери и внучки, тоже мягко журила его за постоянные отлучки. Это была игра и как только он начинал нежно целовать в ответ ее сморщенные пальчики, унизанные перстнями с огромными драгоценными каменьями, мать и бабушка тут же вставала на сторону зятя и винила во всём дочь. После этого спектакля, максимум через неделю, все три дамы отправлялись на очередной курорт или в туристическую поездку за границу. Тесть радовался их отъезду даже больше Антона и они закатывались на неделю, а то и больше в тайгу.
Время шло, а Катков все еще тлел на своем посту, не желая уступать его никому и первый секретарь Холмского-5 горкома партии решил перебраться в столицу, минуя областной центр. Он зачастил в Москву и через год его старания увенчались долгожданным переводом в министерство. Теперь и у Антона появилась вполне реальная перспектива так же перебраться в белокаменную.
* * *
Надежды Антона на переезд в столицу рухнули вместе с Союзом. Тесть в последний свой приезд по эфемерной служебной надобности, а по факту навестить дочку и внучку за казенный счет, шепнул Антону, что уже поговорил с нужными людьми, и они подыскивают зятю тепленькое местечко с персональными пожизненными благами.
Антон подобострастно заверил тестя в своем нижайшем почтении, но торопить события не стал, как чувствовал, что рано переписывать и распродавать нажитое имущество и вводить в курс дела приемника, тем более он такового пока не нашёл. Договор, подписанный в бане Беловежской пущи старым пьяницей и двумя хитрованами поставил жирную точку в планах Максюты на гарантированно обеспеченную жизнь.
— Меченый мудак и три урода профукали такую державу! — Кузьмич удрученно глядел в граненый стакан и каждое его слово физической болью от несбывшихся надежд, от бессмысленно потраченных в лизоблюдстве и угодничестве годы, отзывалось в Антоне.
Старый егерь был абсолютно прав, но его потерянная держава была понятием виртуальным, а то, что потерял Антон, было ощутимо, исчислимо, имело конкретные формы и содержание. Тесть и теща теперь были, хоть и не последними, но все же только пенсионерами. Папуле назначили полагающуюся пенсию, позволяющую жить привычными запросами, оставили квартиру в центре столицы и заменили государственную дачу на вполне приличную дачку в Валентиновке, но это было все. Не успел тестюшка прилепиться к новой власти, не приняли столичные нувориши в свой круг старого сибирского делована, не пришёлся он к их двору.
Ленка с годами стала еще страшнее и дочь воспитала себе под стать — неумеху, бестолочь и истеричку. В общем, пора рвать с этой семейкой, нечего их тащить на собственном горбу. Предприятие, в следствии всех потрясений и реформ, работало так себе на государство, но вполне прилично на него. Антон платил людям мало, но регулярно и, на фоне повсеместных невыплат зарплат, недостатка в рабочей силе, даже при этих мизерных заработках, у него не было. Он по-прежнему был в курсе всего и всегда, информаторы работали слаженно, поэтому никаких подковерных игр он не боялся. На все его личные нужды денег было более чем достаточно, а в черной кассе всегда были необходимые суммы на любую блажь.
Антон не долго горевал по поводу несостоявшегося переезда в столицу. Смутное время предоставило куда большие возможности, чем пыльный московский кабинет на одном из многочисленных этажей мрачного министерского здания. Максюта правильно «перестраивался» и сразу «ускорился», когда это потребовалось. В течении пары месяцев он за сущие копейки в казну и гораздо большие, но просто смешные по теперешним временам суммы по карманам нужных персон, быстро
