Девочка растерянно посмотрела на Мономаха, не зная, с чего начать.
– Я тебе помогу, – правильно истолковала ее затруднение Липкина. – Кто находился дома, когда пришла сотрудница опеки?
– Только мы четверо.
– А отец и мать?
– Отец с нами не живет, его мама выгнала. А мама, она на работе была. Они ведь днем приходили, часа в три!
– А звонили до этого? – спросила Липкина. – Предупреждали о визите? Говорили, чтобы их ждали?
Оля отрицательно затрясла головой, отчего кудрявые прядки ее рыжевато-каштановых волос выбились из тугой косы и упали на широкий лоб, усыпанный мелкими веснушками.
– То есть, – продолжала допрос Липкина, – в дверь позвонили, и ты открыла?
– Ну, не сразу: сначала я спросила, кто там, и женщина ответила, что из опеки. Я не хотела открывать, сказала, что мамы нет, но тогда мужчина, полицейский…
– Наверное, пристав? – подсказала Липкина.
– Может, и пристав… Он сказал, что лучше мне открыть, иначе им придется выломать дверь.
– Так прямо и сказал? – изумилась Липкина. – Что дверь сломает?
– Да, – подтвердила девочка. – Я испугалась и открыла, ведь замок чинить дорого, а мама мало зараба…
– Итак, они вошли, – мягко прервала ее Липкина. – Что дальше?
– Ну, вошли трое – две женщины и поли… то есть пристав.
– Они стали осматривать квартиру?
– Осматривать? Нет, они ничего не осматривали. Пристав увидел близнецов и спросил у тет… женщины: «Эти, что ли?» Она кивнула, и он схватил Макса на руки, а Гошу взял за шкирку, как котенка…
– Вам оставили акт. Там перечислены причины изъятия детей, – Липкина сдвинула очки на нос и зачитала вслух: «Ненадлежащее содержание домашних животных, отсутствует ветеринарный паспорт… Соседи жалуются на частый и громкий плач детей, которые, скорее всего, голодны, так как в холодильнике отсутствуют продукты, за исключением трех бутылок пива и кетчупа…
– Неправда! – воскликнула Оля, подскакивая на стуле.
– Еще тут написано, – не обращая внимания на ее возмущенный возглас, продолжила чтение Липкина, – что у детей почти нет игрушек, а те, что есть, находятся в неудовлетворительном состоянии, грязные и рваные. В квартире давно не было ремонта, обои облезают, пол проваливается…
– Это… это неправда, не так все! – закричала Оля. – Да, Макс и Гошка иногда дерутся, отнимая друг у друга игрушки, и кто-то один оказывается обиженным, может заплакать, но… но это же у всех бывает, они же дети! У наших соседей тоже есть малыши, и мы молчим, когда они орут ночи напролет, ведь понимаем, что тут ничего не поделаешь!
– А как насчет домашних животных?
– Но у нас только собака, Жирик, дворовой породы! Он маленький, тихий, никому не мешает. Мы его с Витькой по очереди выгуливаем и кормим… Ну, нет у него паспорта, потому что у нас нет лишних денег, но прививку от бешенства мы каждый год делаем! Игрушек у нас действительно немного, но они нормальные, а вовсе не рваные и не грязные!
– А ремонт?
– Нас соседи сверху постоянно заливают, мы с мамой устали обои переклеивать! А другой ремонт… как нам его сделать, мы же не мастера по ремонту?! Да и материалы дорогие, где ж их взять? А что в холодильнике еды нет, так это неправда – мама два раза в неделю варит большую кастрюлю супа, а в морозилке всегда есть сосиски или курица! Я сама умею готовить, поэтому варю кашу для близнецов, у нас в холодильнике есть молоко, кефир, а в буфете – макароны и рис. На балконе полно картошки – мы с мамой ее на базе берем, там дешевле… Да и как бы они все это увидели, ведь ни один из них дальше коридора не проходил!
– Как это? – удивилась Липкина. – Уразаева же должна была составить акт, а для этого требовалось как минимум присесть за стол. Она что, в коридоре писала?
– Ничего она не писала, бумажку с собой принесла! Там уже все подписи стояли…
– Не может такого быть!
– Может! Ничего ваша Уразаева не осматривала, она сунула мне в руки бумагу, и они ушли, прихватив мальчишек. Они громко орали, соседи повыскакивали… Я попросила помочь, чтобы Макса с Гошкой не забирали, объяснила, что мамы дома нет, но они сказали: «Сами разбирайтесь!»
На некоторое время в помещении повисла давящая тишина.
Оля исчерпала все свои, и так небольшие, силы, пытаясь донести свою точку зрения до сотрудницы опеки. Липкина, по-видимому, переваривала полученную информацию, которая не укладывалась в ее представления об описанной процедуре, а Мономах и вовсе лишился дара речи, живо представив себе, какой ужас, должно быть, испытали четверо детей, когда их насильно отрывали друг от друга, и никто даже не попытался вмешаться, хотя, если верить Оле, свидетелей у этого немилосердного акта хватало!
– Твои родители лишены родительских прав? – наконец нарушила молчание Липкина, предварительно прочистив горло.
– Только отец.
Липкина поводила курсором по экрану компьютера, что-то читая.
– Но ваша семья давно состоит на учете, насколько я могу видеть! – заметила она. – Маргарита успела внести информацию в электронный файл…
– Это тоже из-за него! Отец пил, бил маму, она даже заявления писала в полицию, побои снимала!
– И что полиция?
– Мама забирала заявления, потому что отец… ну, он угрожал, что если она не заберет, то…
– Понятно, можешь не продолжать.
– А разве можно вот так, запросто, прийти и забрать детей, не предупреждая? – впервые за все время разговора подал голос Мономах. – Это у вас в порядке вещей?
– Честно говоря, все это очень странно, – вздохнула Липкина, качая головой. – Здесь написано, что главным основанием для визита представителей органов опеки явились многочисленные жалобы соседей.
– А кто жаловался? – вмешалась Оля. – Какие соседи?
– Имен здесь нет, но анонимные жалобы тоже принимаются во внимание. Видите ли, когда речь идет о безопасности несовершеннолетних, считается, что все средства хороши… Оля, я попрошу тебя выйти на минутку, ладно? Мне нужно поговорить с Владимиром Всеволодовичем.
Девочка взглянула на Мономаха.
– Иди, Оля, – кивнул он. – Подожди меня в коридоре, ладно?
Когда она вышла, весьма неохотно и все время оглядываясь через плечо, Липкина сказала:
– Вы должны понять, Владимир Всеволодович, что я не могу вмешиваться в работу коллег – это неэтично. То, что мы вообще это обсуждаем…
– Я все понимаю, – перебил он. – Но вам не кажется, что…
– Кажется, – теперь его перебила Липкина. – И мы говорим с вами только по этой самой причине! Дело в том, что Маргарита Уразаева сейчас отсутствует, и я не знаю, когда она вернется – она в отпуске по уходу за больной матерью, в Казани. И еще, я не совсем уверена, насколько можно доверять словам девочки. Во-первых, она еще подросток, во-вторых, лицо, как вы сами должны понимать, заинтересованное. Конечно, она будет защищать мать и братьев, и все же…
– Да?
– Есть в этом деле странности, которые невозможно проигнорировать. Допустим, Оля сказала правду, и все происходило так, как она описывает. Меня настораживают три вещи. Первая: почему детей изъяли в отсутствие матери без предварительного уведомления? Опустим живейшее описание девочки самого процесса, но факт остается фактом! Второе: почему изъяли младших, а старших оставили «в опасности»? Если дела в семье действительно обстоят так плохо, изымать нужно было всех несовершеннолетних! Ну и, наконец, третье: на акте об изъятии стоит имя не только Маргариты Уразаевой, но и второго нашего специалиста, Лидии Ямщиковой, но такого просто быть не может, потому что Лида не работала на выездах. Да и Оля ваша, вот, утверждает, что к ним приходили только Маргарита и пристав…
– Ну а с этой Ямщиковой хотя бы можно поговорить? – перебил собеседницу Мономах. – Она на месте?
Лицо Липкиной вытянулось.
– Нет, к сожалению, встретиться с ней не получится… Понимаете, бедная Лида, она умерла!
– Умерла?
– Точнее, погибла. Ее… вроде бы убили.
– Убили? – снова переспросил Мономах, чувствуя себя идиотом из-за того, что повторяет реплики за Липкиной.
